Спектакль Буря

Оценка редакции

Красивый философский спектакль с Калягиным в роли волшебника Просперо.

Спектакль «Буря» похож на волшебную сказку, а на самом деле — это философская притча, наполненная горькими раздумьямиТеатральный мудрец, поставивший все великие пьесы Шекспира, Роберт Стуруа вместе со своими соавторами, художником Георгием Алекси-Месхишвили и композитором Гией Канчели создали завораживающий мир, которым правит Просперо, владеющий всеми тайнами природы. Ему подвластны стихии и духи, но даже он не в состоянии изменить греховную природу человека. Он может вызвать бурю, спасти корабль, своих врагов разместить на острове, но не в его силах заставить раскаяться грешников.

Месть, которую он лелеял все годы отшельничества, оказалась бессмысленной, она ничего не изменит в мире. Просперо отказывается от мести и благословляет брак своей дочери Миранды с сыном своего врага Фердинандом.
 

Отзывы о «Буря»

марина КOПЫЛОВА 18 июля 2012, 11:01
Отзыв о ресторане «Буря», всего отзывов — 1

«Четвертая стена» была у меня за спиной…

Я вышла из театра со смутным чувством. Красивый мальчик из охраны в ослепительно белой рубашке с расстегнутым воротом и пиджаке нараспашку на въезде в подземный гараж с сигаретой в руке на отлете с надеждой спросил: «Вам – понравилось?» – Вопрос был прекрасно нелеп на подмерзающее-мокром ветру Фролова переулка, когда дворники еще не посолили замерзшую капель, а снег уже пудрил эти очаги травматизма…
Есть такая практика – записывать свои ощущения и мысли сразу после спектакля…
*Но после «Бури» У. Шекспира - Р. Стуруа с Александром Калягиным в роли Просперо у меня внутри было оледенение, мыслей не было, а «чувство» было настолько безысходно-депрессивное... И в то же время – невозможно возвышенное, просто до холода заоблачного. Московская реальность – метро, телефонирующие разводящее-наводящие в «пидарках» у киосков, вечные стройки на той стороне бульвара, «Макдональдс» с его вайфаем и бесконечные «персоны на колесиках», продвигающиеся по Мясницкой туда и обратно вопреки законам живой природы, – всё вдруг показалось таким мусором, что хотелось рыдать…
При этом я понимала, что повод к этому – всего лишь искусственно созданная сценическая реальность, которую, как старое доброе полуторачасовое кино (и как новейшую драматургию), полтора часа мы, зрители, на одном дыхании отсмотрели и прожили в этот вечер в Московском театре «Et Сetera». Эта реальность идеально остранена и придумана: «самая загадочная пьеса Шекспира» корректно и избавлена от длиннот, и все действие вдоль, поперек, по высоте и вглубь было изумительно выстроено от и до пятью гениями: режиссером-постановщиком Робертом Стуруа, художником-постановщиком Георгием Алекси-Месхишвили, композитором Гией Канчели, художником по свету Глебом Фильштинским и художником по гриму заслуженным деятелем искусств России Николаем Михайловым.
Но внутренний «раздрай» от высокой красоты и безысходной печали увиденного на время захлестнул всякую способность обозначать предметы и явления словами. Осознание образа спектакля, болевых точек нашего бытия и внутренней жизни, по которым Роберт Стуруа строит свое совершенное, но по-своему страшное театральное произведение, стало проявляться во мне через несколько дней и даже недель. Не писалось, но я позволила всему вокруг случаться, узнавания через какое-то время сами пришли по ходу жизни. Такого длинного и мучительного «шлейфа» мысле-чувств от соприкосновения с высоким я никогда не переживала. Не ожидала такой грусти от Роберта Стуруа…
После пережитых в детстве его «Синих коней на красной траве» в солнечном, теплом сентябре 1980-го, когда второй спектакль про Владимира Ильича на гастролях Театра им. Шота Руставели (звонком сверху) отменили, а в проходной Малого театра грузинские актеры смиренно и иронично потешались над вывешенной табличкой «Актер заболел»: «Ну, он же южный человек, а Москва – такой холодный город!..» – я всю жизнь была уверена, что теплая ирония спасает южных людей от пессимизма, которым неизлечимо заражены мы, северяне. Их тепла и смирения все еще хватает, чтобы играть на площадях! «Буря» была для меня полной неожиданностью.
Из грандиозной сцены-каре открылась только традиционная центральная часть, и поразилась странному эффекту отзеркаливания огромного вывернутого белого пространства сцены в зал: на сцене – стол и три стены, – идеальный экран для кино-проекций молний, морских волн, дождя, диких птиц. Зал смотрит на сцену, как в зеркальный трельяж, с ужасом и оцепенением. А на спецэффекты с разрывами, захлестами трехмерных масс воды, разрядами молний и действия совершенно диких персонажей, – как на живую непредсказуемую кобру, подсаженную в это подобие аквариума, где мы уже все сидим…! Первый раз в жизни я ощутила «четвертую стену» не на границе сцены и зала, – а у себя за спиной…
Белые стены, как хлорка, душили иллюзии: главный герой «Бури» – одичавший отшельник Просперо (нар. арт. России Александр Калягин), играл, как ребенок, с парусным бригом, висящим под лампочкой, отбрасывая на три белых экрана некрасивые тени, и зрители в некотором замешательстве чувствовали, что на фоне «четвертой стены» им тоже предложено как бы выбрать себе роль: быть тенью или немым «собеседником» Просперо. Быть просто зрителем в этом пространстве почему-то не получалось...
Может, потому что в прологе на просцениуме нам открылся загадочный стеклянный город как бы с высоты Бога, и на этом загадочном стеклянном острове из стеклянных сосудов Ариэль (засл. арт. России Наталья Благих), стильный, как логотип косметики «Шварцкофф», безмолвно играл волшебной палочкой, как на хрустальной гармони. (Сразу – индивидуальный ассоциативный ряд: стол в корабельной кухне с «поющими» бокалами в фильме Федерико Феллини «И корабль плывёт…», пробирки в баклаборатории, окно пункта приема стеклопосуды… – выбирая ассоциацию в меру своего жизненного опыта, каждый ныряет в собственное подсознание… И там благополучно остается. При этом гламурность и стильная одежда Ариэля подчеркивает его сказочность и положительность, что успокаивает зрительское волнение в момент, когда он уже перестал быть… частью зрительного зала.
Дальше «гламурность» стремительно размывалась безумным полосканием синих волн и молний в пространстве белого «террариума»: Просперо в нем страшновато «чудил» – моделировал четырехмерную реальность морского катаклизма, в котором мысленно угробит всех своих прежних мучителей и врагов.
При этом верхняя граница стерильно-белых стен прозрачно намекала на истинную функцию ограниченного пространства, в котором и мы оказались. Мы ведь в реальности не замечаем границы стены и потолка, пока нам есть чем и с кем заняться. – Тупые углы верхнего края белой декорации тоже не обращают на себя внимания, пока свет не полный, пока персонажи суетятся на сцене, спят, надевают халаты, заглядывают в книги, пьют вино, дерутся, влюбляются, доказывают свое превосходство. А когда человек остается один, совсем один, он как-то болезненнее ощущает границу стен и потолка и вспоминает о несвершенном в жизни, о неизжитых обидах… Тогда из области простых жизненных функций фантазия уносит его иногда в область нечеловеческой компетенции – область «судить и наказывать» большие группы людей. – А это, как утверждают психологи, навлекает особый гнев на Землю Того, кто выше любых стен…
В какой-то момент «Бури» и милашка Ариэль именно из-за той верхней границы стен опускается на сцену не с глазами шкодного пятилетнего ребенка, или грацией юной нимфы, а в апокалиптическом облике гарпии с карающим мечом. Но ясно, что это не белые стены храма: они не требуют икон, там даже книги где-то прилипшие сбоку, случайны, похожи на грязь.
Что это за помещение? Что в нем происходит? Пространство внутри белых стен существует явно не по законам реальности, законы химии внутри него – иные, последствия желаний и действий – прямо противоположные (попадающие в это пространство черные от нехороших дел личности удивляются, как странно чисты становятся их одежды, грязь – самоочищается; Просперо хочет проклясть и уничтожить давних врагов, заманив их в этот «остров» в белых стенах, – но внезапно прощает)…
Эта белая комната, в которой мы сидим, где по степени значимости может светиться стол, пол, нарисованное на стене окно, мысленно очерченный вокруг себя человеком круг одиночества; дверь в другое неизвестное нам помещение на противоположной стене, откуда приходит иногда дочь Миранда, и куда самому «магу» Просперо почему-то доступа нет, – это замкнутое помещение, единственное убранство которого – стерильные пузырьки на подоконнике, напольная вешалка со старым халатом в углу, писсуар на одной стене и принципиально на противоположной – умывальник!?.
Еще какое-то время не хочется верить, что ты – в одиночной палате. А остальное – всё, что движется и звучит, боится и угрожает, – это плод воображения Просперо, его видения, воспоминания, неизжитые обиды, гнев, досада на предательство и обман, обида за изувеченную жизнь, за убитую любовь, за одиночество…
И это чудовищно точная и жесткая «игра угасания», которая не знаю, какими душевными силами дается гениальному актеру в роли Просперо, – настолько достоверна и трагична, что рядом с ней все словесные упоминания героя о волшебстве, магии, чудесах, власти над тем или этим – детский лепет, допустим, даже бывшего «законного герцога Миланского», несправедливо отогнанного от социальной кормушки (таким герой заявлен в тексте пьесы Шекспира). Но в этом безвозвратном «угасании» в сущности очень возвышенной и одаренной личности и души Режиссер и Актер зацепили боль и тревожность сегодняшнего времени. За что? За жизнь. За уникальность памяти… Они подняли героя (явно не нашего времени), и главное событие спектакля – работу частной памяти и души – на внеисторический, духовный уровень: все происходящее перед нами – это видения души человека, проживающего агонию перед выходом из земного мира. А два дня, после которых Просперо обещает освободить своего единственного друга-слугу-духа, – это время, необходимое для последней и главной работы Души – для прощения, полного осознания реальности и забывания, без которых выход из «белой комнаты» невозможен. – Актер проживает эти два дня за полтора часа. А мы, зрители, невольно и жестоко присутствуем при этом интимном процессе, не смея не верить – и, в то же время, верить в его достоверность!
Мы изо всех сил убеждаем себя, что это всего лишь гениальная игра гениального Актера (потому так легче переносить, не применяя к себе). Но интерактивность заданного пространства никому не дает уйти в тень (лично у меня было ощущение, что я сидела весь спектакль напротив Александра Калягина (Просперо) на расстоянии вытянутой руки, хотя между нами было несколько рядов партера), в нем защитится от сопереживания герою – невозможно. Потому что… в какой-то момент ставишь себя на место героя. Вплоть до того, что повторяешь его движения!
Я потом все думала: ну, почему это так задевает!?, просто вешает душу на крюк? – Идеально выстроенный текст с современными интонациями, мелодикой, фонетикой со слегка поджатой, слегка по-женски, верхней губой, вдруг переходящий в скрипение, шуршание старых фолиантов, сухого песка – на голосовых связках? Может быть, секрет в достоверности дыхания Актера: одышка крупного человека, добежавшего до двадцать восьмого этажа, переходящая через минуту в сладкое сопенье мальчика, сдирающего фантик с конфеты? Или секрет – в глазах? Вот им никакого дела до присутствующих, в них только детский восторг и жажда обладания: буря «получилась!» кораблик такой красивый летит черте-куда по воле рук всесильного рассерженного мага и волшебника, – Просперо «отрывается», носится с этим корабликом с блаженной улыбкой на лице по сцене, – буря давно приобрела масштабы вселенского бедствия, а он все машет руками! И эти же глаза полны и невысказанной нежности при встрече с Ариэлем: мужская эта нежность или отцовская? – в лице Просперо читается каждый виток иллюзий. В какой-то момент он понимает, что вся жизнь – иллюзии, это как стук в дверь где-то внутри, тогда глаза становятся скучными, взгляд начинает «плавать», потухать, переворачивается куда-то внутрь… Но, получив от Ариэля последний подарок в золотом фантике, Просперо вдруг взрослеет: «детство», с его наивной придурью и хитростью, уходит и из движений, и из глаз; большое красивое лицо, отертое от нелепого белого порошка, обретает прямой, внимательный, целенаправленный взгляд.
Который, если его направляют на тебя, наверно, и заставляет плакать. Или жить как-то ярче и правильнее.
Городить виселицы для врагов – жизни не хватит, оставим этот суд Всевышнему! – как бы говорят авторы этого изысканно страшного, но ироничного спектакля. «Ирония в агонии», без черного юмора и кича – это, наверно, и есть культурное остранение, которое, когда мир рушится, спасает психику целых народов. В «Буре» Стуруа, эта ирония как легкое дуновение ветра, баланс на грани адекватности и неадекватности поступков. – А в результате все зрители, находящиеся в пространстве белых стен, уже не могут с уверенностью сказать, что они не пили из общей чаши иллюзий. И не были на этой мессе раскаяния…
Говорят, великие произведения и великие художники рождаются именно из тягот и печали, ибо, как сказал Роберт Стуруа в одном из интервью, «грузины наиболее остро ощущают свою смертность». Ну, не только… Итальянцы тоже всю жизнь под Этной… Но Феллини – один, Пазолини – один, Луокино Висконти, et cetera… А чужая печаль обычно не вызывает интереса. Это счастье – что есть театр. Как пространство внимания и переживания. И человек, и художник, который способен правильно выстроить этот процесс. Нам повезло, что в Москве есть театр, в котором режиссер с божественным уровнем мышления из далекой теплой Грузии может создать некое действие, позитивно направляющее мысли больших зрительских аудиторий! И здорово, что в этом театре есть, кажется, абсолютно все, чтобы будить и поражать воображение зрителя: как в кино, очертить мечом светящийся магический круг, летать над сценой без крыльев, как летают влюбленные Миранда (актр. Ольга Котельникова) и Фердинанд (акт. Сергей Давыдов, Василий Симонов), поиграть на нервах зрителя жутко-смешными в их достоверности отрезанными человеческими конечностями, приподнесенными Просперо врагам в качестве угощения. Эти обрезки на длинном больничном столе на колесиках, въезжают из освещенного коридора в полутемную «палату» Просперо, кажется, даже пахнут кровью и йодом, хотя убеждаешь себя, что они резиновые, но – воображение успевает перенести нас в комнату морга, где кромсают покойников. Такие впечатляющие «улеты сознания» требуют немедленной адекватной иронии, и она осуществляется через актерскую игру. Актеры старательно играют в сумасшедших: несут чушь, не узнают друг друга, один, схватив резиновую ногу, начинает жадно поедать ее от колена к стопе… (Чем не Дантов «Ад»: там, на самом дне, в ледяном Коците, один субъект ел другого, живого же, чавкая от омерзения…). Но все эти жуткости в раскатах грома и электрических молниях в духе опытов Николо Теслы, с проецируемыми на белые стены кровавыми пожарами и виселицами, – они же ненастоящие!
Откуда это ощущение? – Не показалось ли мне, что игра всех героев «второго плана» несколько притушена в присутствии Мастера? Или таков режиссерский замысел? Я решила, что в произведении совершенном не может быть случайных ходов. И это чувство ненастоящности – естественно и оправдан, если всё происходит в сознании Просперо, и мы видим всё как бы глазами его души.
Есть такое облегчающее жизнь детское убеждение, что все страшное – сон, или, в лучшем случае, «театр», что это – не с нами, а с кем-то… В «Буре» это убеждение подтверждается интересным режиссерским ходом: легким представленческим шутовством, схематичностью в актерской манере игры всех персонажей «второго» и «третьего» плана. Роберт Стуруа как бы отодвигает их на общий второй план, потом выдвигает некоторых светом (Миранда, Фердинанд), Ариэль – материален, чувственен, театрален, но непредсказуем, почти не говорит и как бы все время вылетает из поля зрения, как стрелка за экран компьютера. Режиссер делает «ненастоящими» всех, кроме самого Просперо, усугубляя его фатальное одиночество. Роскошный и чистенький Себастиан, брат короля Неаполя (акт. Кирилл Лоскутов); жуткий, как засушенная и ожившая мумия, маниак-диктатор Алонзо, король Неаполитанский (засл. арт. России Вячеслав Захаров), въезжающий на сцену на руках своих подчиненных на обломке корабля; придворные; преступники Тринкуло и Стефано (акт. Андрей Кондинов и засл. арт. России Алексей Осипов); даже яркий в своем скотстве и лохмотьях Калибан с мордой, расписанной под рыбу или оскаленную собаку (засл. арт. России Владимир Скворцов); слуги в серых пиджаках; даже гламурные Фердинанд и Миранда – все «ненастоящие»…
Просперо – большой, грузный, такой подробный, чувствующий, – один «настоящий». И безумно трогательный, как маленький ребенок, которого взрослые поставили перед выбором, а он не знает, что там впереди экая куча этих «выборов» ещё будет, для него есть только этот момент выбора и он сам. И когда он выбирает «простить». – Все зрители в полной уверенности, что теперь все будет хорошо!
Но вдруг постановщик задает и жестокий вопрос залу: «А что это такое – «все»? В нашей компетенции решать, каким «все» будет? И будет ли вообще?»
Веселый Ариэль, улетая, дарит старику красивую коробочку в серебряной бумажке, с ленточкой (в контексте всех ужасов, похожей на бикфордов шнур). На минуту Просперо так дорожит этим несбывшимся в детстве подарком, с таким восторгом и радостью разворачивает его!.. А в коробочке – пыль, какой-то белый порошок. – Это удар прямо в сердце.
… При нечаянном вздохе разочарования он облепляет лицо и на минуту делает его нелепым и некрасивым, как маска… Дышать невозможно, и пока мгновение актер обтирает лицо, весь зал … не дышит...

Марина Копылова

Рецензии

Рецензия на спектакль «Буря»

Батоно Роберт поставил с Александром Калягиным уже три спектакля. Два из них по Шекспиру, и оба посвящены теме ненависти и мести.

27 октября 2010, Журнал «Ваш досуг»

Рецензия на спектакль «Буря»

В театре Et Cetera Роберт Стуруа и компания поставили итоговое произведение Шекспира. Душевная «Буря» случилась, и ни дать ни взять — настоящая.

5 октября 2010, Наталья Витвицкая

Читайте про другие
события

Актеры «Буря»

Смотреть всех актёров

Статьи по теме

Другие спектакли / драма

Еще лучше спектакли в Москве

31 августа (пт) | 19:00 | Театр им. Вл. Маяковского, драма 31 августа (пт) | 19:00

Удачный ремейк хита Фоменко.

14 августа (вт) | 19:00 | Школа драматического искусства, драма 14 августа (вт) | 19:00

Щедро сдобренный черным юмором театральный комикс.

26 августа (вс) | 18:00 | Театр им. Вл. Маяковского, драма 26 августа (вс) | 18:00

Веселый спектакль о судьбе двух сестёр.

23 августа (чт) | 19:00 | Театр им. Вл. Маяковского, драма 23 августа (чт) | 19:00

Блистательная комедия о том, как трудно быть артистом.

15 августа (ср) | 19:00 | Театр на Малой Бронной, драма 15 августа (ср) | 19:00

Гоголевская комедия про взятки, перенесенная во времена сталинского СССР.

27 августа (пн) | 19:00 | Театр на Малой Бронной, драма 27 августа (пн) | 19:00

Душевный спектакль про любовь и железный занавес.

16 августа (чт) | 19:00 | Новая опера, опера 16 августа (чт) | 19:00

Патриотическая опера Бородина, поставленная с учетом сегодняшних политических реалий.

30 августа (чт) | 19:00 | Около дома Станиславского, Около дома Станиславского (Новый зал), драма 30 августа (чт) | 19:00

Философский спектакль о настоящем и будущем сестер Прозоровых.

23 августа (чт) | 19:00 | Театр на Малой Бронной, драма 23 августа (чт) | 19:00

Пронзительная трагикомедия о любви, которой может быть слишком много.

4 сентября (вт) | 19:00 | Театр наций, драма 4 сентября (вт) | 19:00

Ингеборга Дапкунайте в роли князя Мышкина.

18 августа (сб) | 20:00 | Школа драматического искусства, драма 18 августа (сб) | 20:00

Спектакль Игоря Яцко, в котором карточных шулеров играют женщины.

Фестиваль

4 сентября (вт) | 20:00 | Электротеатр Станиславский, драма 4 сентября (вт) | 20:00

Экспериментальная опера-размышление об идеях Спинозы.