В декабре, в Небольшом драматическом театре Льва Эренбурга, состоялась премьера спектакля «Король Лир» по мотивам пьесы Уильяма Шекспира.  Никогда еще спектакль Эренбурга не был так близок к гиньолю, как в случае с «Королем Лиром». С театром «ужаса и жестокости» параллелей у этого «Лира» огромное количество. Именно из парижского «Гран-Гиньоля» пришел театральный хоррор со злодействами, избиениями, пытками и кровавыми убийствами с использованием бутафорских кукол. Художник-бутафор, Татьяна Мельникова, для последней премьеры НДТ создала целый паноптикум – все первое действие происходит среди болтающихся в петлях «повешенных». В «Лире» как раз меньше, чем в других спектаклях Эренбурга, прямых физиологических патологий. Только у Освальда (Дмитрий Честнов) ярко выраженный, с высовыванием языка, тик. Гиньоль, в любом случае, опирается на комическую основу, ужас – это трюк и аттракцион. Тем более, что современный зритель уже ни за что и не воспримет эти театральные приемы как нагнетание ужаса, скорее, как «кровавую комедию». Сам Лев Эренбург именно так и определил жанр спектакля. И тут вспоминается еще одна из легенд зарождения гиньоля – после Великой революции путешествовал по французским деревням «зубодер». В качестве наркоза, он собирал кривых, косых, безумных, убогих, и во время удаления зубов они должны были развлекать пациента. Иногда в этом цирке уродов  даже пускали друг-другу кровь. Ряд спектаклей «Гран-Гиньоля» 20 века исследователи окрестили «медицинским театром». Пьесы для этого периода писались в соавторстве с психологами и полицейскими. Страх и боль убиваются тем, что смешно или даже противно. В театре времен Шекспира не было понятия гиньоля, но его трагедии идеально ложатся на этот жанр. Как тут не вспомнить, что Эренбург, кроме театрального, имеет и медицинское образование, он — стоматолог, имеющий опыт работы по профессии.

Сценография спектакля (Валерий Полуновский) на редкость плотная. Слева и справа болтаются в петлях два ряда пестрых «тел». В глубине три фигуры в мешках на табуретах. Приговор еще не приведен в исполнение. В «зачине» сразу задается среда обитания, в которой человеческая жизнь ничего не стоит. Дочери Лира вполне себе Лировны, все три. Папа не устранялся от воспитания. Мы сразу присутствуем на ритуале инициации. Лир, хоть еще вполне крепок на вид, явно уже не дружит с головой. Даже имена дочерей вспоминаются им с большим трудом. Еще, не утруждая себя объяснениями, он любит плеваться. Такое ощущение, что король просто устал вешать сам и решил передать эти хлопоты дочерям. Поэтому для получения своего «надела», каждая должна сама выбить табурет из-под ног приговоренного. Гонерилья (Татьяна Колганова) решается быстро, хоть и без энтузиазма. Регану (Ольга Альбанова) отцу приходится шантажировать, отбирая у нее собачку, с которой та не расстается. С Корделией (Мария Семенова, Вера Тран) происходит более сложная история. Лир, обещая помилование, сам выбивает табурет из под ног жертвы. Корделия остается болтаться на веревке, обхватив повешенного и ускоряя этим его смерть. Но младшая дочь, в спектакле Льва Эренбурга – не кроткое дитя, она и сама может залепить пощечину. Теряющий физические силы и моральное достоинство отец, приговаривая: «Мое!», - срывает с нее платье. В этом спектакле Корделию в очередь играют две актрисы. Мария Семенова больше похожа на сестер. Она взрослая, уставшая от причуд отца, дочь. Вера Тран в цветном парике-каре похожа на взбунтовавшуюся девочку, на разозлившуюся любимую куклу. Оба варианта вполне вписываются в общую историю. 

Весь спектакль не покидает ощущение, что находишься то ли на площади, то ли в портовой таверне, то ли рядом с обитателями ночлежки. Над головами зрителей слышится лошадиное ржание, голубиное курлыканье и хлопанье крыльев. Актерам НДТ удалось создать такую театральную иллюзию отрытого пространства, что начинаешь реально не только слышать, но и видеть и собак, и голубей, и бьющих копытами о деревянный помост лошадей. Находящимися рядом зрителями могут быть и простолюдины, и матросы, и загулявшая знать. Мизансцены с юмором ниже пояса, никогда не преступают эстетические границы театральной условности и, в конечном счете, служат еще одной  вертикальной лестницей - той, по которой комично и кроваво герои Шекспира пытаются подняться к трагедии. Когда Лир, стоя к залу спиной, испражняется на повешенных, Шут пытается не отстать от господина. Мелко и широко Татьяна Рябоконь прыгает поперек сцены, но, как женщина, может «пописать» только вниз. В этих ее усилиях - отчаянный прорыв бесконечного обожания господина. Кроме повешенных, на сцене присутствуют грубо сколоченные разновысокие троны с одной особенностью  – в центре седалища круглое отверстие, как в деревенском нужнике. Все рвутся к трону на каком-то физиологическом уровне, а попав на него, используют как отхожее место. Король и больные холерой, теряющие на троне-нужнике последние соки жизни, уравниваются. Суть любого карнавала – казнь, кровь и смерть. Смех отодвигает тему насилия, создает завесу, за которой в зрителе трагедия начинает рождаться сама.  Реальная жизнь с ее потом, кровью, калом и мочой перестает быть реальной, она становится клоунадой, а за теми чувствами, которые лишь обозначены, душевными порывами, которые лишь угадываются, становится особенно интересно наблюдать. Сцена прелюбодеяния Реганы с Эдмондом (Даниил Шигапов) буквально на теле мертвого мужа (Александр Белоусов)  и, в присутствии лишенного  языка Освальда (Дмитрий Честнов),  – не про секс, измену или предательство. Это просто жизнь совсем не в розовом цвете, и это вполне шекспировская тема. Эдгар (Андрей Бодренков) и Эдмон носят разбитую пару кроссовок – по одному красному и одному черному. Это единственное, что их сближает. Вечно всклокоченный и растерянный Эдгар не может постоять ни за себя, ни за отца. О том, что коварство Эдмона растет из детских комплексов, говорит и его головной убор – словно растянувшийся за годы младенческий вязанный чепчик. Напустив на себя детскую простоту, Эдмон готов целиком отдаться каждому, имеющему реальную власть.  Строго говоря, если забыли сюжет «Короля Лира», то лучше перед спектаклем перечитать.

 Назначение на роль Лира Евгения Карпова можно назвать неожиданным. Он еще относительно молод для Лира, и это его первая большая роль. Впрочем, в НДТ практически не бывает главных ролей. Театр ансамблевый, никогда не знаешь, в сторону какого персонажа в следующую секунду может сместиться внимание, каждый максимально ярок и убедителен в своем даже крошечном эпизоде. Лир Карпова постоянно носит в большом кармане конфеты. Ими он потчует дочерей, соблюдая принцип кнута и пряника. Лир ведь не просто подставляет себя, он еще и обрекает на гибель свою свиту, преданных ему людей. Ближе к финалу король сам убивает Шута, сам приносит к пиршественному столу гору трупов, а Корделия, как истинное продолжение отца, хочет эти трупы поджечь. Корделия усвоила все привычки Лира, она даже плюет ему в лицо. Младшая дочь совсем не согласна разделить с отцом бедность и путь к очищению – предложенные лапти слишком грубы для ее ножек в белых чулках. Корделия здесь действительно яблочко от яблони. Корделию не душат, ей перерезают горло и оставляют на горе трупов. В интерпретации НДТ это не убийство чистой души, а закономерная череда бессмысленных и беспощадных кровавых расправ. Во втором действии «трупы» лежат среди живых, которые постепенно переходят в состояние трупов. А пустые петли словно ждут новую добычу. 

Самой большой интригой было то, что на роль Шута выбрана Татьяна Рябоконь. В любой интерпретации «Короля Лира» отношения между Королем и Шутом остаются лакмусовой бумажкой, наиболее точно определяющей трактовку Лира и режиссерскую концепцию. Шут Татьяны Рябоконь не скрывает, что он женщина. Первое появление Шута с чемоданчиком для оказания срочной помощи Лиру – кровопускания: врач,  медсестра и сиделка. Шут открытым текстом говорит, что замуж хотят все, даже «оно». Но для Лира Шут только голос, который он иногда слышит. Шут  же по-женски ревнует отца к дочерям, кляузничает на них. Когда поранивший руку Лир засыпает, Шут себя «отпускает». В спектакле есть сцена между Лиром и Шутом, которая раскрывает чувства Шута к Лиру. Проживается целая жизнь со свадьбой и рождением, с возможностью любви. Это самая лирическая и потаенная сцена спектакля. Сцену смерти Лира можно назвать нежной. Король Лир лежит в позе эмбриона лицом к залу, Шут, тесно прижавшись, закрывает его спину, в ногах, как верный пес, свернулся граф Кент. Лир – единственный, кому остались верны даже после смерти. Потеряв дочерей, он не остался в одиночестве. 

Гонерилья – воительница. Не чуждая страстям, она во всем пытается дойти до конца. Трон для нее слишком высок, но она справится. Гонерилья вообще на многое согласна – даже стричь ногти на ногах у отца и не только отца (невероятно уморительная сцена с участием Шута). Но не стоит обольщаться этой покорностью, ножницы готовы стать оружием против отца, а собачка Реганы будет подло отравлена раньше самой Реганы.

Немного другая Регана. Средняя сестра больше всех чувствует безразличие к себе отца. Поэтому, как рассказала сама актриса, и появилась у нее собачка.  Ольга Альбанова придумала прекрасный ход, который вполне соответствует мере условности, принятой в спектакле. Ее собачка – это небольшой кусок меха, который постоянно на руках. Она за него скулит и потявкивает. Во-первых, это объект любви, а во-вторых, возможность разрядки, передышки. Можно вспомнить, что Лир у Шекспира говорит, что дочери ласкали  его, как собачку. Муж Реганы - пьяница, отец - угроза повторного лишения самостоятельности. В результате Регана сама вырывает глаза у своего крестного Глостера (Кирилл Семин). Похоже, что граф Глостер – единственный, у кого не было врожденного уродства, но семейство позаботилось и лишило его этого преимущества. Следующий за сценой ослепления ироничный диалог вертится вокруг слов «видеть» и «увидимся». Кажется, крестный и крестница постоянно «забывают»  факт потери зрения. Потерпевший Глостер и палач Регана – всего лишь действующие лица на подмостках, давно утонувших в крови.

В спектакле Льва Эренбурга непостижимым образом проявляется и связь с легендарным фильмом Григория Козинцева «Король Лир» 1970 года. Это не только ржание лошадей, а и вполне символичная сцена, только с изменившимся знаком. У Козинцева Эдгар заимствует одежду у болтающегося на виселице трупа, а у Эренбурга – Эдмонд. 

Думается, что, в обострении обстоятельств и в резких театральных приемах, Лев Эренбург ищет ясность и краткость метафоры, в чем, несомненно, есть и уважение, и любовь к зрителям. Соединение ясности с неожиданностью ходов, выверенной темпо-ритмической партитурой и порождает радость публики. За размалеванными глазами и ртами просвечивают душащие слезы, за грубыми тяжелыми платьями – белые романтические чулочки. Сегодня гораздо понятнее, если трагедия – это не то, о чем кричат, а то, что прячут. Именно  клоунада, истекая кровью, очищает и отрезвляет. 

Герцог Альбанский (Вадим Сквирский), «апостол кротости» и друг голубей, до поры до времени удерживается от убийства жены.  Убив Гонерилью, герцог уже не может остановиться. Причитая о том, что не должно быть пролито ни капли крови, Вадим Сквирский, облаченный в военный френч, играет раздвоение персонажа. Пока уста вещают о мире, руки добивают последних выживших. Только вот править мертвецами герцог Альбанский не хочет. Снова и снова он пытается спасти за щекой голубиное яйцо, но сдается и вешается. Только для него смерти нет – под «Army Dreamers» Kate Bush, из положенного за щеку яйца, вылупляется голубка. Убийства, с нарастающей скоростью, обрушиваются в зрительный зал, чтобы к финалу над горой трупов и чередой виселиц мы могли увидеть и услышать голубку.

У этого спектакля Льва Эренбурга очень яркий и непривычно насыщенный аудиоряд. Кроме музыки Александра Белоусова (герцога Корнуэльского), сквозными мотивами можно назвать «Army Dreamers» Kate Bush и «Coultergeist» Phil Coulter. «So Broken» Bjork и «Gloomy Sunday» Portishead тоже весьма пришлись к королевскому двору. Лев Эренбург, заливая кровью и заваливая трупами, предъявил факт торжества жизни, неистребимость желания вырвать у смерти надежду. Надежду на рассеивание мрака и на пробуждение души, а, возможно, даже и духа.