Студия театрального искусства Сергея Женовача Антон Чехов «Записные книжки»

Не имея умысла пиарить «Продюсерский центр Владимира Смолкина», заметим, однако, что очередное «колумбово открытие» Смолкина-младшего для петербургских театралов оказалось не менее удачным, чем Америка вместо Индии: для особенного московского театра в северной столице свой зритель (а теперь и поклонник) нашелся в немалом количестве.


Надо сказать, что, когда под овации в финале «Записных книжек» из зала звучно донеслось «Браво, Москва!», «искренняя благодарность» несколько смутила. Что говорить: работает молодежь Женовача качественно, скрупулезно, мастер у них — редкая удача, художник Александр Боровский — под стать режиссеру. Но ведь здесь, в Питере, они выходили на сцену, намоленную более полувека не меньшим мастерством и талантом, где самый воздух пропитан любовью и уважением к театру и слову. Но это уж так, к слову. Пора проявить петербургское гостеприимство, оценив бесценный театральный подарок. «Записные книжки» завершали гастроли студии Женовача в Петербурге, и вполне логично. Мастерство работы с литературным текстом, отработка каждой реплики актеров, тщательнейшая работа с мизансценой, сценографическое решение — здесь должно было проявиться (и проявилось) в полной мере. Но главное — это, конечно, сам литературно-театральный посыл, гениальный, как и все «посылы» Женовача В качестве материала для спектакля взять не просто прозу, но фрагменты, заметки, записки — творческую даже не мастерскую, а этакую кладовочку, в которую сброшено все: случайный анекдот, историйка, подслушанная в поезде, приятельские «мысли вслух», собственные наблюдения, заметки почти на манжетах... И из этого «сора», «не ведая стыда», не просто соорудить, но архитектурно выстроить драматургический материал, сочинить героев, «посеять» конфликт и разрешить его в финале «проросшим» текстом одного из лучших чеховских рассказов «Студент». И при всем при том не нарушить чеховской ткани жанра «записных книжек», оставив «драматургическое шитье» сделанным на живую нитку — пунктиром, карандашным наброском. Это еще не драма, все и всё еще может измениться: и характер пока не застыл в безысходности, и судьба не «пророчит», но всего лишь предупреждает и обещает.

Удалось ли? Практически, да. Особенно в первом действии, которое решено режиссером как набросок чеховского водевиля или комедии, например, будущих «Свадьбы» или «Юбилея», или комических эпизодов «Вишневого сада». Здесь даже герои «Чайки» «нарождаются» - то в будущих репликах Треплева, то во фрагментах монологов Аркадиной. И продуваемое, просвеченное пространство веранды — не дом на фундаменте, но и не степь, где ветер свистит бездомно, - самих участников этих «драматургических записок» делает немного «прозрачнее». Вот они сидели, жевали основательно, острили, каламбурили, откровенничали и вдруг разбежались, исчезли и звучат эхом одни голоса да музыка. А были ли и вправду? «Ау, Мисюсь, где ты?»

А вот лирическая драматургия второго действия странно зависала и пробуксовывала. Хотя и «дождливое настроение» ей было задано, и атмосфера вечерних размышлений о нелепостях судьбы сгустилась вокруг невнятно горящей лампы. И вот уже не просто герои, но целые сюжеты позднего Чехова проявлялись здесь явственнее, и кульминационный монолог звенел отчаянием будущего Треплева. Однако, как говорят нынче, отчего-то «не цепляло». Все-таки у лирической драмы герой определеннее, чем у водевиля и комедии. Выражение боли, любви и страдания у Чехова всегда «обличено лицом», характером. Даже у безымянных героев. Может, потому и монолог, которым завершаются «Записные книжки» не прозвучал, как хотелось — ведь чеховский «Студент» тем и гениален, что это история индивидуального открытия «маленьким человеком» семинаристом Иваном Великопольским своей причастности к большой человеческой истории и судьбе. И чувство счастья — от этого осознания свое необезличенности и большой судьбы. На этом «невыразимо сладком ожидании счастья, неведомого, таинственного счастья» зал мог бы не просто разразиться овациями, но выдохнуть ощущением «восхитительной, чудесной и полной высокого смысла жизни». А получилось несколько проще. Слава богу, не банальнее. Да и какие их, птенцов Женовача, актерские годы («ему было только двадцать два года»)? Подождите немного — следующий приезд студии Сергея Женовача мы с вами еще надышимся и словом, и талантом. Для театральной зрелости время еще есть.