Первой премьерой только что открывшегося Электротеатра «Станиславский» стал спектакль Теодороса Терзопулоса. «Вакханок» греческий мэтр ставил три раза в разных уголках мира (к слову, трагедией Еврипида режиссер открыл собственный театр «Аттис» в Афинах), московская версия — четвертая по счету. Она вряд ли придется по вкусу всем без исключения. Нарочитая ритуальность вполне может раздражать, а вложенный смысл — казаться слишком уж отвлеченным. Однако «вглядеться» стоит, — техничнее и эффектнее зрелища в Москве точно нет. Да и параллели с современной действительностью при желании тоже можно найти.

Перед зрителем не столько спектакль, сколько обряд, демонстрация божественной мощи. Царь Пенфей не признавал в Дионисе бога, за что и поплатился. Бог убедил его переодеться женщиной, чтобы посмотреть на вакханок, устраивающих буйства в лесных чащах во славу дионисийской власти. Вакханки приняли переодетого царя за льва и разорвали на куски. Зачинщицей жестокой и бессмысленной казни стала мать Пенфея Агава. Кровавый миф прекрасно вписывается в сегодняшние времена. С коллективным бессознательным невозможно совладать. Оно сильнее разума и инстинктов.

Эта дикая, иррациональная сила интересует Терзопулоса. Актеры в образе вакханок старательно изображают исступление. По-особенному, громко и страшно дышат, корчатся в страшных конвульсиях, смотрят в зрительный зал невидящими глазами, улыбаются окровавленными губами. Их бьет мелкая дрожь. Не у всех получается убедительно, но не отметить усилий (физических в том числе) невозможно. Что поражает наверняка, так это точность и выверенность мизансцен. У спектакля очень жесткая конструкция, при этом всю «раскадровку» легко запомнить. Очищенное от примет времени пространство, безупречный свет, запредельной красоты костюмы (цветовая гамма: черный и красный). Артисты, «расставленные» по сцене, как фигурки в шахматной партии.

Большая удача — участие в спектакле актрис Елены Морозовой (Дионис и второй вестник) и Аллы Казаковой (Агава). Обе изумительно хороши, одна — в образе демона-искусителя, извивающегося змеей, подстрекающего, мстящего. Другая — в роли обезумевшей от горя матери-детоубийцы. Каждому их стону, всхлипу, визгу веришь безоговорочно, несмотря на абсолютную условность происходящего (оторванная голова Пенфея сделана из резины, кровавые следы, которые оставляет Агава, — это клочки красной ткани). В финале спектакля Терзопулос выходит на сцену сам, чтобы спеть френос (античный погребальный плач). Оплакивает он, судя по всему, всех, — противиться богам и божествам опасно, верить бессмысленно, выхода нет. Словом, древнегреческая трагедия как она есть.