Константин Райкин виртуозно изображает музыканта-неудачника, для которого весь мир замкнулся на контрабасе.

Более неудобного материала для спектакля, чем монолог героя Патрика Зюскинда, сложно себе представить. Рефлексия главного героя доведена здесь до того абсурдного предела, на котором в принципе невозможно существовать актеру. Но только не Райкину. Два часа на сцене он демонстрирует виртуозную технику имени себя, в которой невероятным образом сочетается эстрадная манера и психологический театр.


Виртуозное соло главы «Сатирикона» держит зал в течение двух часов, — за это время его герой (скромный контрабасист из Госоркестра) успевает рассердиться, выплакаться, полюбить и отчаяться. Райкин с какой-то садисткой страстью, в мельчайших деталях демонстрирует публике, до каких бездн отчаяния и нелюбви к себе можно дойти. Не решиться на поступок ни разу в жизни, понимать это и все равно бездействовать. Единственный способ существования для героя — выговаривать свою боль случайным зрителям. Делиться с ними комплексами и страхами, признаваться в любви невидимой женщине, ненавидеть инструмент, которому посвятил жизнь, как соперника, проклинать и его, и себя.

Этот отчаянный вопль об одиночестве (кто еще может проговаривать душу посторонним и относиться к контрабасу как к любимому человеку?) легко проецируется на каждого сидящего в зале, зритель, притихнув, слушает музыканта, мечтающего о любви, но слышит при этом себя. Герой нелеп с этим своим пивным брюшком и растянутой кофтой. Смешон в любви к замкнутым пространствам, гарантированным будущим и грезами о недоступной априори женщине-певице. При этом он близок и понятен.

Райкин играет в эту «понятность» увлеченно, с видимым, чуть нарочитым надрывом. Для того, чтобы поразить зрителя, ему не нужны декорации и любые другие сценические ухищрения (сценография «Контрабаса» крайне скупа — на темной сцене — ящики из-под пива и , собственно, инструмент). Он, мастер сценического гротеска, пребывает в каком-то профессиональном экстазе, демонстрируя, как может меняться его герой. От грусти к радостным воплям, от слез к угрозам, от любви к ненависти. Гуттаперчевая актерская сущность Райкина заставляет если не забыть о его даре эстрадного комика, во всяком случае разглядеть за ним «бездну трагического таланта».

Монолог героя обрушивается на публику, она захлебывается в нем, выходя из зала потрясенная. А ведь кроме актерской харизмы, на нее воздействует и музыка. Аудиоряд спектакля говорит сам за себя: Верди, Вагнер, Сен-Санс, Диттерсдорф и Шуберт. Они как досягаемая высота , манят героя, дразня миражами чистой любви и правды на земле. Вкупе с его (героя) ничтожной бытностью создают идеально нервный фон для спектакля. Конфликт с серой действительностью непреодолим ни на сцене, ни в жизни. Потому в финале герою остается только взять с собой музыку (контрабас) и медленно, но верно начать двигаться к выходу. Не из дома, из жизни.