Константин Богомолов поставил новую версию чеховской пьесы.

Такой постановки от Богомолова не ждал никто. Новая версия его «Чайки» — это не ремейк эпатажного хита, а его деконструкция. Нет больше фирменных гэгов, издевательских интонаций, песен Шуфутинского, советского антуража, даже половины прежних актеров на сцене (включая Константина Хабенского, роль Тригорина досталась Игорю Миркурбанову). Однако «труп» прежнего спектакля оказывается так же провоцирует публику, каки пока еще «живые» «Идеальный муж» и «Карамазовы».

Новая «Чайка» — это издевательский привет всем ратующим за классический театр. Хотели без скандала и по всем правилам? — забирайте. Публика в массе своей говорит «одумались, наконец» и радуется Табакову в роли Дорна. В остальное время скучает и подумывает, что заказать в буфете. На длинных деревянных скамейках сидят артисты и произносят чеховский текст. Сухо, сдержанно, кто-то — почти неслышно.

Задник сцены отзеркаливает происходящее на видео. Монотонная музыка добавляет выхолощенному действию гипнотической силы: не поверить в то, что жизнь — или скука, или трагедия, невозможно. Богомолов поставил спектакль не про убогую страну, а про омертвелых людей, в ней живущих. Они никого не любят, ничего не видят и не умеют чувствовать. Зато точно знают, как надо жить (знающая публика намек понимает, остальные, увы, совсем нет). Заречная оказывается чуть ли не единственной, для кого усталый цинизм не является ответом на все вопросы.

Во втором акте на сцене появляются тяжелая мебель, а вместо юной и пышнотелой Светланы Колпаковой Нину выходит играть хрупкая и далеко не юная Роза Хайруллина. Метаморфоза эта принципиальна. Новая Нина быстро-быстро, почти сокровогоркой произносит текст. Но в него вдруг вслушиваются даже те, кто слушать перестал еще в первом акте Нина-Хайруллина транслирует в зал такую неизыбвную боль, от которой невозможно отмахнуться. Она вся — израненная, но по-прежнему живая душа. Всё, что у нее осталось — любовь к делу, которое выбрала. Богомолов здесь нашел идеальную чеховскую интонацию: трагедия повсеместна, но, когда есть призвание, жить стоит. Назло всем, кто, сочиняет для себя и других запреты и правила — жить и говорить о любви стране, которой это не нужно. Пускай даже только с театральной сцены и только в качестве «подстреленной» чайки.