Константин Богомолов поставил в «Табакерке» чеховскую «Чайку», превратив ее в черную комедию и полный гротеска коллективный портрет всех главных действующих лиц этого театра.

Спектакль у Богомолова случился экстравагантным, поставленный с риском быть непонятным. Однако гарантия публичного признания здесь очевидна, — наличие самых-самых звезд «Табакерки» и МХТ, беззастенчиво и нарочито обыгрывающих собственную медийность. Табаков, Зудина, Хабенский, Сосновский и прочие могут петь-плясать под чью угодно дуду, им будут аплодировать и стоять в очереди за лишним билетиком. В этом смысле Богомолову «браво», — поставить превеселый спектакль-издевку над актерами, в нем с видимым восторгом и пониманием играющими, дорогого стоит.


Впрочем, официальная расшифровка смыслов иная. Перед премьерой режиссер объяснил критикам, о чем поставил новый спектакль: не о театре, но об успехе. Это заявление облегчило театроведам жизнь, поскольку спектакль вроде как кишмя кишит символами и значениями. Выбирай, как говорится, любое. Чеховская усадьба с озером превратилась у Богомолова в нечто похожее на ДК Нефтехимиков в заштатном городе N, заваленный перевернутой советской мебелью, с люстрой-луной и символичной красной бархатной скатертью на столе, а герои и вовсе примерили на себя разные эпохи. Знаменитый литератор Тригорин (Хабенский) вполне себе современен, с дорогими часами на руке, в темных очках и с делано усталым взглядом «делателя кассы». Аркадина (Зудина) также из века сегодняшнего — разряжена в шелка, носит шпильки и листает глянцевые журналы. Заречная и Треплев (Павел Ворожцов и Яна Осипова) отдаленно напоминают советских диссидентов. Дорн (Табаков) — советского же пророка, а Сорин (Сосновский) — явно отсидевшего гражданина с вечной папироской в зубах. Машу (Яна Сексте) Богомолов из несчастной женщины превратил в несчастную пьющую пионерку в застиранной форме.

Все эти товарищи-граждане, хоть и читают чеховские монологи, работают здесь как отражатели смыслов. Они зеркалят собственные судьбы, о которых вся страна знает из желтой прессы или (не суть важно) развернутых приличных интервью.

Кто, кроме Хабенского, мог играть уставшего от внезапно навалившейся славы и на части раздираемого женщинами всех возрастов Тригорина? А кроме Зудиной — Аркадину, чья репутация вроде бы построена на интригах и продуманном легком кокетстве, граничащем с цинизмом? Машу, раздавленную безнадежной любовью («я вырву его из своего сердца»), кажется, и изображать-то не приходится Яне Сексте, совсем недавно оставленной мужем Максимом Матвеевым ради Лизы Боярской. Дорн, всевидящий мудрый старец — это сам Табаков. А молодежь (Треплев-Ворожцов и Заречная-Осипова) отчаянно стараются понравиться заслуженным и так же отчаянно им завидуют.

Богомолов, манипулируя исходными данными своих героев, заставляет зрителя покатываться от хохота. Сосновский, к примеру, голосом Зыкиной поет «Волгу, волгу», Тригорин «не может отказать» ни одной женщине, а Треплева, пытающегося в первом акте застрелиться, больно бьет по голове портретом Толстого, все вместе они мило проводят время под жуткий шансон начала 90-х. Вся эта кутерьма, осмеивающая чеховских персонажей, а заодно всю советскую и постсоветскую интеллигенцию, подтверждена видеоперформансом. На больших экранах в перерывах между актами зрителю демонстрируют каких-то мошек, которые меняют головы античным статуям, предварительно высасывая у них мозг.

Абсурдность происходящего доведена в этом спектакле до предела. Порой кажется, что это не спектакль вовсе, а мрачный капустник, призванный явить миру признаки театрального разложения. Правда, не один Богомолов разглядел в прославленном театре пустившую корни попсовость (местные актеры умеют смеяться над собой) , но пока только он c восторгом и бесстрашием осмелился в этом же театре над этим фактом глумиться.