Испанский мэтр подарил МАМТу еще один колдовской балет, на этот раз — о Золотом веке Испании.

XVI–XVII столетия, ставшие для испанской культуры знаковыми, Начо Дуато решил приблизить к народу, элегантно и точно соединив приметы ушедшей эпохи, ее чувственное обаяние и тонкую красоту с современным бешеным ритмом и вечной нервозностью. В итоге случился 26-минутный шедевр, в котором хореография играет роль провидения: всё про любовь и смерть нам рассказывают языком танца.


Если кто-то ожидает увидеть на сцене персонажей Сервантеса, будет удивлен их отсутствием. Дуато перекинул взор с набивших оскомину приключений дон-кихотов на малоизвестную любовную поэзию Гарсиласо де ла Вега. Финальную фразу одного из сонетов («Рожденный ради вас, живущий вами, я из-за вас приму — приемлю! — смерть») хореограф выносит в название балета, тем самым оправдывая его бессюжетность и заточенность на эмоциях. Безымянные испанские доны и доньи и живут на сцене, с одинаковым пылом отдаваясь великим любовям и игрушечным флиртам.

Их жизни — от рождения до тризны — полны наслаждений. Сначала Дуато выводит на сцену танцовщиков в телесных трико, их танец — символ первородного греха. Затем они исчезают в тяжелых складках черного-красного занавеса, чтобы появиться вновь — облаченными в комзолы с пышными рукавами и шуршащие юбки до пят. Меняется антураж, а суть остается неизменной — Испания любит любить. Вереница изысканных дуэтов и ансамблевых сцен поражает воображение — это танец тончайшей выделки, шепот рук и ног, парадоксальная смена темпов и телодвижений. В массовых сценах этот танцевальный хаос создает ощущение полноты жизни, с ее многобразием любовных сюжетов и горестных финалов. У Дуато на сцене все исповедуются — женщины в том, что часто обманывают (бесподобная мизансцена с белыми масками), мужчины — в том, что обожают обманщиц. Запах ладана разносится по залу, когда танцуют истовые «церковники» в черных плащах с кадильницами в руках.

Однако никакой мрачности. Дуато светел, даже когда сочиняет сумрачный пассаж о смерти или инстинктах живой плоти. В его прямодушной нежной хореографии нет места тягостным концепциям, он весь — память и воздух. Неуловимость его метафор как оммаж испанскому темпераменту (только ты проникся чувством, а виновник/виновница уже далеко, вот-вот молитвы твои услышит Бог, как он отворачивается от тебя). Под строго и торжественно звучащие стихи ла Веги и звуки оркестра зритель окунается в океан чувственности. Любовное томление или страстные объятия, шутливые признания и беспросветное одиночество, — в танце умеет ожить все. В финале действующие лица вновь предстанут перед зрителем без одежды: любовь — есть начало и конец всему, а первородный грех есть величайшее счастье.

Балет, безусловно, получился. Несмотря на иную выучку русских танцовщиков и их видимое старание ее преодолеть, постановка дарит визуальное наслаждение, напоминая о солнечном полуденном Мадриде, полном кокетства и церемоний, мечтаний и иронии. Это балет, после которого хочется сорваться в Испанию и самолично убедиться в правоте хореографа, утверждающего своим искусством безусловную красоту своей страны и правоту ментальности своего народа. Разрешившего себе любить кого захотят — честно и без сомнений. В Золотом ли веке, или нынешнем — из фольги.