Мрачный мэтр Кама Гинкас создал новую театральную композицию по мотивам своей ненависти к миру.

Никто не удивился, и все сразу бросились ее смотреть. Во-первых, потому что Гинкас, что ни говори, — это знак качества, во-вторых, потому что на сцене ТЮЗа внезапно оказался питерский любимец обеих столиц — Алексей Девотченко. Ну, и было еще в-третьих. Спектакль режиссер посвятил памяти выдающегося театрального артиста Виктора Гвоздицкого, чей нервный, обжигающий актерский дар все еще терзает болезненным воспоминанием тех, кто видел его на сцене.


Девотченко — прелестный актер, тонкий, сильный, мастерски владеющий профессией и, к тому же, как это принято говорить, «интеллектуальный». Виктора Гвоздицкого тоже так называли. И было в этом что-то такое неправильное, словно способность думать, наделять сценического персонажа частичкой собственной сложности отделялась в приятный аппендикс от необходимых и важных актерских качеств. Вот, например, Кама Гинкас с другими актерами просто не работает, по крайней мере, не остается один на один. Оксана Мысина, Сергей Маковецкий, Игорь Ясулович неистовствовали, страдали и сходили с ума под чутким руководством «серого кардинала» московского ТЮЗа. Так же, как когда-то Гвоздицкий. Так же, как теперь Девотченко. Однако на этот раз, объявив свое посвящение и вырядив гоголевского сумасшедшего собственным — Гинкаса, Гвоздицкого, Достоевского — Парадоксалистом из «Записок из подполья», режиссер вынудил сравнивать. А это делать хочется менее всего.

В роли Поприщина Алексей Девотченко привычно виртуозен — четкая клиническая картина помешательства, страдающая душа и вельтшмерц в комплекте. Титулярный советник, будущий король испанский мечется в исподнем по неприятно желтой комнате, испещренной нишами, оконцами и малофункциональными углублениями, мгновенно переходя от возбуждения к апатии, от агрессии к умиротворенности. Он опасно щурится в зал, мается и мастерит себе мантию из журнальных страниц. Этого Поприщина, кстати, сводит с ума «желтая» пресса, что в спектакле, скорее, повод похихикать над компанией сильных мира сего, которых герой лепит двусторонним скотчем на желтую стенку, чем причина задуматься. Пугачева, Киркоров, Галкин, Гинкас и голая женщина — ха-ха. Девотченко, между тем, играет униженного безумца, который становится все адекватнее и адекватнее по мере того, как психика сдает, а чувство собственного достоинства, извращенное в манию величия, прогрессирует.

Когда-то Гинкас писал о своей первой совместной работе с Виктором Гвоздицким — легендарном теперь уже спектакле «Пушкин и Натали», — что они репетировали дома вдвоем, мучительно и ничего не получалось, пока, наконец, вдруг не получилось — да так, что театральный Петербург, а за ним Москва задохнулись от восторга, но и впоследствии Гвоздицкий играл очень неровно. Амплитуда колебаний от почти механических штампов до почти гениальности свойственна была ему, и той же природы — дарование Алексея Девотченко. Так вот, от «Записок сумасшедшего» ощущение, что «вдруг» пока не наступило.

Недотыкомки в балетных пачках, венские вальсы и глянцевые обложки буравят поприщинский мозг. А зритель разрывается между происходящим и происходившим, между Поприщиным и Парадоксалистом, настоящим и прошлым. Режиссер отдает дань, цитируя самого себя, провоцируя яркие — как наркотическая галлюцинация — аллюзии. А реальность, между тем, все еще требует внимания, потому что никакое театральное «вдруг» не наступает случайно.