В рамках Международного театрального фестиваля им. А.П.Чехова на сцене Театра им. Вл. Маяковского на Сретенке Ереванский государственный театр кукол им. Ов. Туманяна спектаклем «Я здесЪ» раскрыл тайны профессии. Специально для «Вашего Досуга» их подслушала Татьяна Арефьева.

Спектакль «Я здесЪ» — это театр кукол без кукол, выстроенный Татевик Мелконян, актрисой, ставшей режиссером. Театр для двоих собеседников и стула, где герои по сути — куклы в руках невидимого режиссера, который так и не снизойдет до них, потому что где-то наверху ест себе свеклу, покрывая кровавыми пятнами все вокруг. Рубашку, договора, рукописи. Это фигура бога, описанная с почтением, ненавистью и завистью. Режиссерами/богами хотят стать и актер, и ассистент режиссера, но сейчас они полностью зависимы.

Актер (Арам Караханян), некогда знаменитый, не был на сцене семь лет. Оказался в доме умалишенных из-за недостатка дисциплины. Включил противопожарное устройство Кельнского театра, чтобы во мраке, при аварийном свете, вода поднималась в зале и дошла до сцены. Расстреливал публику четками в «Генрихе Четвертом» и кричал «Свиньи! Свиньи!» — в исходнике, пьесе Танкреда Дорста «Я, Фейербах» это поведение называется достойным Клауса Кински, божественного безумца. Но здесь, на сцене театра Маяковского, Актер скорее похож на Малковича времен фильма «Быть Джоном Малковичем». Он нервен, он унижен, он готов заплакать от похвалы, он ведет себя дерзко и тут же срывается в страх быть ненужным. Угрожает уходом — из театра, где вместо режиссера он видит его ассистента, и из жизни, если ему не дадут роль.

Почти все слова пьесы принадлежат ему. Ассистент режиссера (Мика Ватинян) — как стенка, о которую агрессивно играет теннисист. Мы слышим удары мяча и взмахи ракетки: Актер пытается расшевелить его и так, и эдак, то оскорбляя, то передразнивая, то устраивая ему порку как младшему по профессии. Наконец, Ассистент раскрывается: он попал сюда случайно, его подобрала на хайвее машина директора театра. И Актер показывает ему чудо с птицами, которые видны только им двоим, читает текст на староитальянском, который не учил, а просто запомнил без труда, как запоминает все, что попадает ему в руки. 

В принципе, на этом месте можно начинать рыдать тем, кто любит театр, но никогда не получал от него взаимности — как зритель, как невидимый работник закулисья, как слуга сцены, как режиссер, которому не удается сделать то, на что он рассчитывал. 

«Кто вы такие?». Мы же ответим: «Мы двое из твоих братьев». И он ответит: «Вы говорите неправду; скорее всего, вы двое бродяг, которые обманывают людей и крадут у бедняков милостыню, убирайтесь отсюда», и он не откроет нам, но оставит нас до самой ночи под снегом и дождем, промерзших и голодных; если мы безропотно стерпим подобную жестокость и подобную несправедливость и подобную отверженность, без нареканий и раздражения, и смиренно, с христианской любовью осознаем, что привратник по справедливости распознал нас и что его устами с нами говорит Бог; тогда, любезный мой брат, запиши, что это и есть истинная благодать».

Это то, что говорится на староитальянском спиной к зрителю и лицом к призрачному залу с той стороны сцены, к тому идеальному театру, что есть внутри у каждого театрального человека. И это очень трогательно. Слава богу, что мы не понимаем ни слова.