В рамках Международного театрального фестиваля им. А.П.Чехова на сцене Мастерской Петра Фоменко пекинский «Театр Танца ТАО» показывает два танцевальных спектакля — «4» и «8». О черной магии и воздействии движения на сознание специально для «Вашего досуга» рассказывает Татьяна Арефьева.

Ни к чему лукавить: этот спектакль очень сложно смотреть. Шоу ощущается как наказание зрителя за любопытство. Ты стыдишь себя, ты говоришь себе «я не готов к такому», но не в силах отказаться от созерцания телесной машинерии — остаешься в зале.

Между двумя одноактными балетами есть существенный перерыв. Люди курят на роскошном балконе новой сцены Фоменко, фотографируются на фоне сити, сияющего в лучах заката, пьют шампанское — и не собираются уходить. Они не знают главного: после бодрой композиции «4» с пульсирующей музыкой Сяо Хэ их ждет долгое и мучительное продвижение муверов по полу. 40 минут скольжения без отрыва от горизонтали под звуки электрических разрядов (Сяо Хэ молодец, он умеет писать и это). Конвульсивные движения, прогибы поясницы и груди, волнообразные движения позвоночника.

Первые 10 минут ты гадаешь — кто мальчик, кто девочка. Не видишь формы груди (видишь рельеф мышц), сравниваешь конструкции кистей рук и строение плюсны. Обычно такие вещи не обманывают, но не сейчас. На секунду они приподнимают головы, их лица обращены в зал, но ты не успеваешь охватить их все. Просто понимаешь, что они красивы иной красотой. Конечно: их привлекали для коллаборации Voque и Ямамото.

Что они делают? Просто выполняют свою работу танцовщиков. Но, глядя на них, ты погружаешься в транс. И каждый раз, проваливаясь в свой личный морок, слышишь фразы из ниоткуда, вспоминаешь давно забытые (а возможно и не существовавшие) фрагменты, твоя голова не падает безвольно на грудь, как в душной электричке, а вскидывается, влекомая резко выпрямляющимся позвоночником: «Будь здесь! Смотри! Запоминай!».

Сказать, что это пугает — ничего не сказать. Ты крутишь в голове мысль: «Они что-то делают, они что-то делают со мной, они что-то во мне меняют». В их танце нет ни сюжета, ни эмоциональной составляющей. И все-таки это не чистая математика и не чистая телесность, хотя хореограф номерных балетов Тао Йе заявляет тело главенствующим и единственно важным. «Танец — высшая форма искусства из существующих, потому что материал, использующийся в танце — тело. Оно единственный свидетель всех наших чувств и ощущений от рождения до смерти. На сцене мы показываем все, чем является человек. Тело равно танцу, танец равен телу». На китайском труппа называется «Театр тела Тао».

Композиции названы по числу участников, что означает: к одному психофизиологическому опыту над труппой Тао Йе прибегает единожды. Закончатся малые цифры — увеличится труппа. Или исчезнет. В Мастерской Фоменко показывали «4» и «8». Первая состояла из ромбов: два мальчика, две девочки двигались как одно тело. Чудеса синхронности в случае с китайцами не удивляют, в их генах прописано единство. Поражает концентрация рисунка танца: в нем сложены сотни европейских и американских впечатлений хореографа Тао, приемы ныне живущих и ушедших учителей. Тао Йе много учился, много смотрел, не пропустил ничего и добавил свое. Он настолько дерзок (или уверен, или оторван от реальности), что в композиции «8» сводит движения к минимуму, а время действия доводит до максимума. Примерно посередине зал не выдерживает и начинает аплодировать, но впереди еще половина ада.

Когда все заканчивается, танцоры выходят на поклоны, на них нет лиц. За время танца они потеряли свою личность. Или это случилось раньше. Ты видишь боль, ты видишь слезы с обратной стороны лица, ты видишь потерянность. Смотришь на их пальцы — возможно, они выстукивают sos, как в сериалах, когда невозможно говорить под страхом расправы, но можно общаться азбукой Морзе. «Спасите, заберите нас у этого колдуна, он вынул из нас душу и заставляет танцевать на лучших площадках мира».

Танцоры кланяются. Наклоняясь, они касаются пола костяшками пальцев. Тао Йе выходит на сцену и кланяется точно так же. Гибкий, красивый, модный. Собственно, определение «модно» приходит в первые же минуты спектакля. Кажется, что Тао оно оскорбило бы, он выше всего и в своем манифесте изъясняется как чернокнижник:

«… глубоко понимаю узость индивидуального и то, что возможности человечества осуществляются в пределах этой узости»;

«… я вступаю в игру против времени, в тайну, которая раскроется, только если мы освободимся от линейного понимания прошлого, настоящего и будущего».

В интервью Тао Йе говорит, что его театр на родине не любят, но он не собирается уезжать, а будет ждать перемен в общественном сознании. При этом самый важный хореограф Китая, Лин Хвай Мин, обожает Тао и, по слухам, прочит себе в преемники — не могут же «Облачные врата» перестать танцевать только потому, что Хвай Мин поставил свой прощальный спектакль два года назад.