27 и 28 мая в рамках Чеховского фестиваля 2019 прошли показы долгожданного спектакля Саймона Стоуна «Йун Габриэль Боркман» по пьесе Генрика Ибсена. О том, чем на этот раз лихой австралиец удивил российскую публику специально для «Вашего досуга» рассказывает Анна Казарина.

Месяц назад театральную Москву просто взорвали предельно свежие и свободные «Три сестры» Саймона Стоуна, молодого австралийского режиссера европейского происхождения, привезенные из Театра Базеля на зарубежную программу «Золотой маски». До сих пор непонятно, как он смог так ловко актуализировать вымученную сотнями постановок пьесу – ни оставив ни слова от Чехова, при этом не отойдя от автора ни на шаг.

В своих спектаклях Стоун не только полностью переписывает текст современным языком, но меняет реалии, а заодно избавляется ото всех белых пятен в сюжете, додумывая ситуации и судьбы героев. Он выворачивает пьесу в настоящее, а ты поражаешься, с какой силой проступают в этом заново написанном тексте авторские смыслы. При этом театр Стоуна предельно психологичен – в самом идеальном значении этого слова.

За этот год благодаря фестивалям москвичи увидят три спектакля Стоуна – исключительная ситуация. И если на «Трех сестер» незнакомого режиссера зрители еще шли настороженно, то на «Йуна Габриэля Боркмана» копродукции Театра Базеля, Венского фестиваля и Бургтеатра с Мартином Вуттке в главной роли, все не просто шли осознанно, а бежали.

В этот раз Стоун, ранее уже работавший с Ибсеном, берет позднюю, не самую известную в России пьесу драматурга – и тоже, конечно, переписывает ее. Нельзя сказать, что в этот раз он поступает с текстом категорично и радикально, как в «Трех сестрах». Здесь есть разговоры о Бритни Спирс и беспилотных автомобилях, герои дружат на фейсбуке и треплются об успехах генной инженерии, но сложно говорить о сенсационной интерпретации классического текста – она весьма последовательна.

Йун Габриэль Боркман, бывший директор банка и важный в городе человек, отсидел в тюрьме за крупную растрату денег. После освобождения заперся на чердаке своего дома, где уже восемь лет только и делает, что смотрит телевизор, предается мечтам и справляет нужду в ведро. Его жена Гунхильд, непросыхающая истеричка, тоже сидит дома, играет с сыном Эрхартом в Сall of duty, не замечая, что он давно вырос и интересуется другими женщинами. К ней приезжает умирать больная раком сестра-близняшка, с которой они не виделись много лет, а когда-то делили все, включая нижнее белье и парней. Вот Боркмана – не поделили.

Много лет эта парочка живет как современные хикки, не общаясь даже друг с другом. Выходить из дома больше правда незачем – все купить можно онлайн, путешествовать тоже, с психотерапевтом разговаривать по скайпу, а астрологу писать смски. Во время интернета прошлое невозможно уничтожить, но информации так много, что об их скандале с растратой наверняка забыли все, кроме них самих. «Нужно перестать себя гуглить», – говорит Гунхильд, вновь заливаясь спиртным.

В оригинальной пьесе еще есть вероятность, что Боркман – идеалист и романтик, которому не повезло. Но когда Мартин Вуттке раз за разом откидывает грязные пряди волос, неуклюже падает в снег, выпячивает в обиде губу, не остается сомнений, что это заурядный неудачник с раздутым самолюбием. Вуттке играет уставшего и раздражительного старика, постепенно сходящего с ума. Человек, мечтавший добыть все ценные металлы страны, теперь – заносчивый и обидчивый как ребенок, ворчит из-за недостатка горчицы в сэндвиче.

Если Ибсен подробно расписывает обстановку комнат, где находятся персонажи, то Стоун отказывается от декораций вообще (сценография Катрин Брак), помещая актеров на пустую засыпанную искусственным снегом сцену (никаких крутящихся стеклянных домов с детальным наполнением, как в «Доме Ибсена» и «Трех сестрах»!). Снег идет все два часа не переставая.

Холодно здесь – герои появляются прямо из снежных куч, оттуда же достают немногочисленный реквизит – телефон, бутылку водки, старый толстый телевизор, на экране которого одни помехи. Сыплющий без конца снег рифмуется с белым шумом на мониторе – кино давно закончилось, надо бы уходить, но несколько фигур застыли посреди этого нескончаемого мельтешения. Они то и дело жалуются на головокружение, потерю равновесия – от этого белого мерцания укачивает и в зале.

Стоун методично следует за текстом Ибсена, вымывает из него весь пафос и с сарказмом относится к самолюбию героев, их жалости к самим себе. «Мой отец был страшной скотиной», – вдруг произносит Боркман. Этот мотив презрения к родителю проходит линией в спектаклях Стоуна, рано потерявшего отца. Режиссер снимает финальный конфликт с сыном Эрхартом – как и у Ибсена, он уезжает из родного дома с разведенной женщиной. Но не в его отъезде «в Южную Америку» на полгода, ни в выборе пассии старше себя сегодня нет того патологического разрыва, что звучал в конце 19 века. Неразрешимый конфликт теряется – с умирающей тетей можно созвониться по скайпу.