Кирилл Серебренников поставил оперу современного композитора Александра Маноцкова еще до своего ареста. В основе сюжета — пьеса «Горе от ума» и философские письма Чаадаева. Первые показы скандала не вызвали, вряд ли он случится и в дальнейшем... Если опера еще будет идти в «Геликоне».

Во-первых, все предсказуемо. Место и время действия грибоедовской пьесы у Серебренникова по традиции сегодняшние, отсюда и знакомые по его прежним работам приемы. Чацкий — хипстер, которого никто не слушает и не слышит, Фамусов — олигарх со связями, Софья — богатая дурочка, а Молчалин — подлец и подхалим. Герои разговаривают по мобильникам, делают селфи, тренируются в фитнес-клубах, облаченные в костюмы Bosco, заводят романы на одну ночь и устраивают светские игрища с девицами в русских кокошниках… В общем, ведут праздную жизнь московских толстосумов. Тем временем «где-то» страдает простой народ.

Спектакль слишком обычный, чтобы считаться смелым

Это страдание Серебренников показывает очень буквально: сцена засыпана черной землей, в ней возится раздетая донага мужская массовка. Она же носит на своих руках тяжелые помосты с хозяевами жизни. Ни Фамусов, ни Скалозуб, ни Софья ни разу не касаются ногами земли. Режиссерский месседж слишком простой, если не сказать «попсовый», считывается зрителем буквально на пятой минуте действия. На протяжении остального действия развития нет.

Ближе к финалу и вовсе потеряны причинно-следственные связи: как и почему Чацкий сходит с ума, не ясно. Неясно и то, что главный герой не просто Чацкий, а Чацкий-Чаадаев. Программка никак не помогает прояснить ситуацию. Что касается музыки, то она  скорее иллюстрирует сюжет, чем является его частью. Все благозвучно и мелодично, множество узнаваемых цитат из Мусоргского, Римского-Корсакова, Берга, Адамса. Из однозначных достонств — труппа «Геликон-оперы», которая, как всегда, на высоте, и оркестр под управлением Феликса Коробова.

Возможно, от новой постановки Серебренникова ожидали слишком много. «Чаадский» — спектакль слишком обычный, чтобы считаться смелым, и слишком пресный, чтобы почувствовать горечь от осознания сути русской жизни.