Дмитрий Крымов поставил спектакль по мотивам романа Хэмингуэя «За рекой, в тени деревьев». Текст сильно сократил, акцент сделал на диалогах между главным героем (умирающий полковник далеко за 50) и его возлюбленной, 18-летней Ренатой. И хотя разговоров в новом крымовском опусе непривычно много, все-таки это «театр художника», со множеством визуальных неожиданностей и остроумных находок. Поклонникам сценических экспериментов и лично актера Александра Филиппенко настоятельно рекомендуем.

Хэмингуэй считается главным писателем «потерянного поколения», его стоический тон вкупе с неверием в светлое завтра, судя по всему, близок сегодняшнему крымовскому мироощущению. Отсюда это чувство острой тоски, которое охватывает с первых минут действия. Зрителей ведут в зал, в котором нет кресел. Только холодный серый пол в водных разводах, пакеты, сломанные цветы, старые зонтики. Официанты размахивают трубками пылесосов, сгребают мусор в одну кучу. Потом строят лавки из железных балок, приглашают сесть и посмотреть в широкий проем между арками зала «Манеж». Там неподвижно сидит мужчина, долго и с удовольствием курит, вглядываясь куда-то поверх голов зрителей. Ему (и нам) чудится опустевшая  площадь Сан-Марко.

Герой Александра Филиппенко искалечен войной морально и физически, его мучают воспоминания, сказывается непрерывный прием лекарств. Смысл мучительной жизни – любовь к молодой венецианке Ренате (чудесная работа Марии Смольниковой). Впрочем, Ренаты на самом деле три – вместе с Марией на сцене Кристина Пивнева, Алина Ходжеванова,  в сознании полковника они все будто бы превращаются друг в друга.

Зритель наблюдает за  последним свиданием обреченной пары, видит ее отчаянные попытки поговорить всерьез и его клоунскую браваду перед лицом смерти. Но Крымов не был бы Крымовым, если бы рассказал их историю, не придумав «заковыристой» сценографии. Чувства он рассматривает под лупой в буквальном смысле. В  окна кафе, в котором сидят герои, вставлены увеличительные стекла. Они искажают пропорции, высмеивая человеческое несовершенство. И эти же стекла делают эмоциональную горячку героев более близкой, понятной.

Красивой Венеции в спектакле нет, есть Венеция мистическая. Здесь гондолы напоминают гробы и никуда не плывут, столики в кафе опрокинуты,  крабов к столу подают гигантских размеров, а любимые женщины «двоятся». Красота и молодость обручена в этом городе со старостью и тлением. Финал в спектакле неожиданно кровавый (рассказывать не будем). Но режиссерский посыл ясен. Божественная красота, разлитая в воздухе этого мира, воплощенная в сказочном городе и молодой женщине, существует и будет существовать всегда и вопреки всему. Вопреки смерти, в первую очередь.