Театр на Малой Бронной совместно с Мастерской Брусникина выпустил первую в этом сезоне премьеру — Максим Диденко поставил спектакль по роману Владимира Сорокина «Норма».

Свой дебютный роман Сорокин писал на протяжении пяти лет. Текст был закончен в 1984 и состоял из разнородных частей, так или иначе высмеивающих нормативы советской действительности. Первые годы «Норма» циркулировала в самиздате, официально ее опубликовали спустя десять лет, и понадобилось еще двадцать пять, чтобы «Норма» попала на сцену. Разношерстые тексты Сорокина, объединённые под одной обложкой, кажутся абсолютно не сценическим материалом, пока за них не берется Максим Диденко. 

Для «Нормы» режиссер использует тот же прием, что и для «Конармии», также поставленной им совместно с Мастерской Брусникина. Диденко переводит сложный текст на язык пластики, заменяя единицу слова на единицу движения. Речевые жанры Сорокина переносятся режиссером в телесный план.  

Спектакль начинается с того, что люди в форме поднимают из зала человека, сквозного героя романа Сорокина – Бориса Гусева и изымают у него книгу «Норма». Этот небольшой фрагмент играют перед закрытым занавесом, он относится скорее к настоящему. Сценографию Гали Солодовниковой, создающую сорокинский контекст, зрители видят, только когда роман «Норма» передают пионеру, зачитывающему его вслух. По центру сцены огромная труба и сток с темными потеками, окруженные бетонными стенами. На ум приходит ассоциация с очистными сооружениями, но важно, что понимаешь ты это именно на уровне бьющей в лоб ассоциации. Первая часть текста состоит из бытовых сцен, описывающих как советские граждане едят что-то неприятное на вкус, дурно пахнущее и засохшее. Сорокину не приходится называть вещи своими именами, чтобы читатели поняли, что речь идет о фекалиях. Это такой же стилистический прием, отсылающий к советскому времени и его иносказательности. Идея о том, что каждый советский человек должен был съесть норму говна, до сих пор вызывает негодование у ненавистников Сорокина и заставляет спорить литературоведов, имеем ли мы дело с метафорой или прямым высказыванием. Содержание всех текстов «Нормы», начиная с этого и заканчивая подражанием Платонову в рассказе «Падеж», это общая участь, стальной марш масс, проникший в ДНК речи. Чтобы показать язык, перенимающий и разносящий, как заразу, культурный код СССР, в спектакль вводят образ физкультурника.

Максим Диденко и Дина Хусейн, сочинившие для «Нормы» хореографию, поместили актеров на пьедесталы, словно статуи в парке культуры. Одетые в белые майки и шорты, они повторяют в замедленном темпе упражнения, танцуют танец маленьких утят, размахивают флагами или бегают по кругу. В их арсенале набор простых движений считывается как массовые и отсылающие к советскому детству или юности жесты. На пластические этюды наслаивается музыка Алексея Ретинского, похожая на обезумевшую радиоволну, смешивающую выступление хора мальчиков-зайчиков с белом шумом.

Существовать в «Норме» Диденко — задача душеспасительная и одновременно мучительная. Зритель становится заложником хтони ретро-языка, проросшего корнями в восьмидесятые годы и ожившего в 2019. В одном из своих интервью Сорокин ответил на вопрос, почему его старые тексты снова стали вызывать такой живой интерес. Причина в том, что мы живем в ретро-время — механизмы, используемые властью «сейчас», были придуманы «еще тогда». В своем спектакле Максим Диденко пытается проследить момент передачи ядерного чемоданчика от рабочих-крестьян к силовикам. Для этого, из многообразия текстов «Нормы», от соцреализма до памфлета, изымается ставшая мемом еще в советское время переписка безымянного дачника, бывшего сержанта артиллерийского полка с ученым, «дорогим Мартином Алексеевичем». Переписке полностью отдан второй акт. В первые годы после создания романа этот фрагмент текста сделала культовым сохранившаяся и дошедшая до наших дней запись Андрея Монастырского, в наши дни подтекст переписки пробуждает актерская работа Евгения Стычкина. Появляющийся в первом акте в образе фсбшника без погон, наблюдающего за задержанием Бориса Гусева, во втором акте он отматывает историю своего героя назад, к истокам.

В роли дачника Евгений Стычкин начинает зачитывать письма, ползая по сцене. Постепенно его тело выравнивается, обрастает одеждой, как панцирем, это происходит вместе с нарастающей ненавистью к адресату – Мартину Алексеевичу. В восьмидесятые их переписка трактовалась как столкновение города и деревни, крестьян и интеллигенции.

В наше время образ дачника-военного, залезающего на трубу и застывающего в позе орла с герба России, вбирает в себя образ одновременно нелепой и страшной власти. Ее функция не изменилась, власть по-прежнему заведует тем, чтобы каждый получил свою «норму». Как подтверждение этой сакральной миссии, на сцену выходят два омоновца со щитами, на которые по очередной прыгают бывшие пионеры–физкультурники.