«Буря» Йетты Штекель как самостоятельное событие в анонсах практически не фигурировала — как с самого начала её поместили в пару к Саймон Стоуну, так они до сих пор вместе и путешествуют по новостным лентам. Оба — молодые режиссеры (чуть за 30 лет), оба славятся переделками классических текстов под современные реалии, оба любят возводить на сцене огромные трёхмерные конструкции и сажать туда людей. В рамках Чеховского фестиваля Стоун показать свой спектакль ещё не успел, зато недавно прогремел на «Золотой маске» с «Тремя сёстрами» по Чехову — как и полагается, всё происходило в стеклянном параллелепипеде, периодически вращающемся вокруг своей оси. 

Если Саймон Стоун ограничился обращением к кругу чисто человеческих проблем (усталость от жизни, боязнь трудностей, проблемы взаимотношений), то Йетта Штекель решила действовать масштабнее и высказаться про всё: про ЕС, про миграционный кризис, про политику Британии, про экологическое будущее планеты, про осознанность существования. И в том, с какой интонацией подано это высказывание, состоит ключевое отличие ее подхода к модернизации классики.

В «Трёх сёстрах» герои, вроде бы, обсуждали столь же глобальные вопросы: говорили и про беженцев, и про Дональда Трампа, и даже про про жизнь на Марсе. Только их всё это не волновало нисколько. Это типично чеховские типажи: красивые мысли на языке и полная апатия на деле. Разговоры о колонизации других планет велись для того, чтобы отогнать от себя мысли о долгах, email-рассылках и переговорах с банком по поводу продажи дома. В определённый момент один из героев доводил этот побег до логического предела и сбегал от всей жизни разом, стреляя себе в голову. 

«Буря» Йетты Штекель — это не апатия, а вызов. Это огромное отчаянное «доколе!» в тысяче вариаций, обращённое к целому миру. Это вопль человека, которому действительно ЕСТЬ ДЕЛО — и до мигрантов, и до экологии, и до переустройства социальных институтов, и до будущего планеты. В эту честность веришь сразу – даже не зная заранее о наличии у режиссёра докторской степени в области права и её работе в Гринпис. 

Это очень текстоцентричная постановка — даже несмотря на тонны хлещущего света, на живой джаз-бэнд и на огромный экран-занавес во всю сцену — основное впечатление производят тексты. И тут ещё один сюрприз: своё название спектакль «Буря» получил не в честь Шекспира. Вернее, не только в его, но ещё и в честь британской поэтессы и рэп-исполнительницы Кэйт Темпест («tempest» «буря»). Штекель словно слушает пьесу Шекспира вполуха, думая о своём, а потом резко поворачивается к нему и перебивает: «Слушай, я как раз думала о том же самом! Вот, смотри!» — и начинается хип-хоп читка текстов Темпест: про ненавистных иммигрантов, про террористов и убитых детей, про порноиндустрию и разлив нефти. И идёт читка по-английски, на языке оригинала, при том что Шекспир звучит в немецком переводе (что лишний раз намекает на расстановку приоритетов). 

Начиная со второй половины спектакля Шекспир уходит всё дальше, а герои из условно современного мира, заключённые в огромные квадратные ячейки по типу квартирного блока, выдвигаются на авансцену. «Условно современного» — потому что происходящее с ними в этих коробках тотально и болезненно абсурдно. Они мечутся, пытаются просочиться сквозь них, неожиданно начинают танцевать, потом резко перестают и избивают бездомного или ползают по стенам, или ищут какой-то мифический чемодан, или стреляют друг в друга. Абсурд абсурдом — но, если задуматься, подан весь этот жизненный фарш предельно объективно. Наблюдатель за человечеством из альтернативной вселенной наверняка увидел бы именно такую картину: дёрганый и истеричный фристайл в замкнутом пространстве. 

Несмотря на известную нагруженность смыслами и продолжительность — два с половиной часа — шансов заскучать или просто отвести взгляд от сцены нет. Барбара Нюссе, исполнительница роли Просперо, лишний раз доказывает, что для неё не существует разницы пола, возраста и происхождения её персонажей. В 2012 и 2013 годах в Москве на «Сезоне Станиславского» она играла и Раневскую, ​и директора кабаре, и полковника вермахта, и самого Господа Бога. Просперо весьма естественно этот ряд дополняет.

Спецэффекты начинаются ближе ко второй трети спектакля, и то, что творится в это время со сценой, описать литературным языком весьма затруднительно. Как будто сжатый сгусток энергии, который копился на протяжении действия, начинает стремительно расширяться — и происходит колоссальный взрыв, подобный взрыву гигантской звезды. Световые вспышки, дико ревущий саксофон, человеческие крики, выстрелы сливаются в умопомрачительную агонию, которая длится несколько минут. Возникает ощущение, что где-то там на сцене — огомное коллапсирующее тело, которое изнутри разрывает на части собственная энергия.

В конце остаётся только темнота и песня «Treaty» Леонарда Коэна — о Договоре, который неплохо подписать жителям Земли (вот что значит юридическое прошлое режиссёра). В конечном итоге, всё происходящее с человечеством — это вопрос договора: какие правила соблюдать, как относиться к другим формам жизни, во что верить — в богов, в печатные листы целлюлозы, в правовую систему, в экономические корпорации. Всё это лишь вымышленные понятия, которые создали люди — сами и для себя же. Может быть, пришло время сознательно выбрать несколько пунктов из этого списка — внести в договор — подписать — и начать жить, сознательно соблюдая необходимую условность установленных правил. А не блуждая в потёмках между дремучими верованиями, соображениями личной выгоды и отголосками представлений о едином моральном кодексе.

Утопично? Более чем. Спектакль — не агитация и не призыв выйти на баррикады. Это утолённая жажда высказаться — когда молчать уже невозможно, когда накипело и физически разрывает на части. И в этом главная сила Штекель — в неистовости жажды говорить и быть услышанной. «Европа пала, Америка пала, Лондон пал,/ Но нам подавой триумф», «Резня/ Резня/ Резня/ Обновка/ Дети из гетто убиты при свете дня», «И сэлфи// И сэлфи// И рядом с дворцом СЕБЯ!»

И услышать это действительно стоит.