Впервые в Москве в рамках Международного фестиваля им А. П. Чехова состоялся показ нового балета знаменитого хореографа Патрика де Бана, специально сочиненного им для труппы Шанхайского балета. Пронзительный сюжет древнекитайской классической литературы он соединил с неоклассической хореографией и величественным саундтреком, составленным из произведений Армана Амара, Филиппа Гласса и древних японских ритмов. О премьере специально для «Вашего досуга» рассказывает Анна Сердцева.

Босиком на полутёмной сцене практически без декораций и без оркестра — так в исполнении Шанхайского балета разворачивается древняя китайская легенда о роковой страсти императора Китая к своей наложнице. Плотный, вязкий, как неизбывная вечная печаль, и пронзительно нежный — таков «Эхо вечности», новый балет Патрика де Бана — одного из самых востребованных европейских хореографов двух последних десятилетий. А также человека с одной из самых экзотических родословных, которые только можно себе вообразить: мать – немка, отец – родом из Нигерии, бабушка и дедушка — эмигранты из Венгрии и Польши. 

Видимо, чувство эклектики культур у хореографа в крови: балет получился безупречно восточным по своему духу и безупречно европейским по своей структуре. Здесь есть и минимализм в оформлении сцены, и завораживающая статичность поз, и европейская номерная структура соло, па-де-де, групповых танцев, и энергетика ритмов японских барабанов Кондо.

В результате, перед зрителем разворачивается чувственная, мистически завораживающая история, при этом, настолько доступно и наглядно поданная, что она легко воспринимается даже без предварительного знания сюжета. Сочетание простоты, экономии, отточенной выразительности средств с драматичной сюжетной канвой о самой высокой из жертв, которую можно принести во имя любви, — это лучшее и самое сильное решение спектакля.

Никакого света верхней рампы, никаких софитов — императора и его возлюбленную Ян Гуйфэй освещает один единственный луч прожектора. В самых выразительных моментах сцена практически пустует, и это ощущение пространства и воздуха становится бесплотной, но прочной тканью спектакля, шёлковой, струящейся, окутывающей зрителя с ног до головы. Даже во время активных массовых эпизодов это ощущение не покидает, с ним свыкаешься совершенно, и начинает казаться, на сцене лишь два героя — постоянно, и никого кроме них. Что бы ни происходило вокруг: сцены битвы или внезапная наступающая тишина (на этом месте зал буквально перестаёт дышать: всё пропало, музыку отключили!) — император и его наложница, замерев, существуют в своём измерении и всегда на первом плане. Вечность со всеми её отголосками принадлежит им. 

На обладание вечностью посягает ещё один персонаж, и этот образ, пожалуй, самое страшное и завораживающее, что есть в спектакле. Эффект, который вызывает внезапное переключение от лебединой пластики адажио к судорогам паукообразного существа из хоррор-фильмов, нужно испытать самому — пытаться описать его бесполезно.

Де Бана не боится играть с музыкальным временем. И время ему послушно повинуется: то замирает на полутакте, то запускается вновь. Звук идёт не из оркестровой ямы, а из колонок, обволакивая всё пространство  зала — то тягучей стилизацией под этнику в духе циммеровского «Гладиатора», то кантиленой оперного бельканто, то грохотом японских барабанов.

«Эхо вечности» — это по-настоящему трогающий балет: живой, трепетный, беспуантный — и от этого особенно и беспомощно прекрасный. Восточное любование угасанием, тихое, обращённое в себя отчаяние — и шаги босых ног на чёрной глади сцены, «последней нежностью» выстилающие уходящий в вечность след.