В Третьяковке открыли выставку лиричного певца советской индустриализации.

Александр Лабас не так известен публике как Дейнека, его соратник по объединению «Обществу художников-станковистов», заслуживший прочное место в истории советского искусства своими жизнерадостными плотскими полотнами. В отличие от коллеги, с наступлением эры соцреализма Лабас выпал из поля зрения официального искусства. Удачно, что в тридцатые годы на него не свалилось и более серьезных неприятностей. Скончавшийся в 1983 году ровесник века успел увидеть, как снова возвращается любопытство к его наследию.


Интерес к Лабасу, который постепенно вошел в список классиков советского искусства,  действительно есть. И, спасибо «Фонду Лабаса» , зрителей на голодном пайке не держат. Это уже третья выставка живописца за последние полгода (осенью его показывали в ММСИ и в галерее «Проун»), но Третьяковская галерея — как обладатель наиболее классических полотен художника, разумеется, может развернуться намного более представительно. Здесь все хрестоматийные вещи — эскалаторы метрополитена, которые кажутся какой-то невиданной цветной гирляндой, дирижабли, аэропланы и паровозы.

Он пишет чудеса индустриализации легко и прозрачно, будто акварелью, а не маслом — видимо, эта бестелесность и не одобрялась официозом, слабо понимающим полеты воображения. В картинах Лабаса отражена радость и удивление от достижений техники. Он безусловно —  современник «Аэлиты», идей Циолковского, а также того невиданного пиетета перед автомобилями, который высмеивают Ильф и Петров при описании автопробега в «Золотом теленке».

Чтобы разнообразить экспозицию и подчеркнуть предмет поклонения Лабаса, вдоль стен поставили модели автомобилей и аэропланов, и даже восстановили 4-х метровую «Электрическую Венеру — конструктивистское украшение павильона электрофикации сельскохозяйственной выставки. 

На этом фоне необычной и любопытной попыткой преодоления себя оказывается цикл «Октябрь в Петрограде» с революционными матросами, написанными резкими мазками. Видно — романтика революционная, в отличие от индустриальной, ему не по душе. Почти нет работ, написанных во второй половине жизни художника: впрочем, ведь они создавались уже в другую эпоху, когда настроение, певцом которого Лабас был, уже давно испарилось. Так что, пожалуй и хорошо, что они не разрушили цельного впечатления от выставки — лиричного, нежного и целеустремленного — даже лабасовская же «Электрическая Венера» кажется здесь немного грубоватой.