В «Двойнике» авторы превращают не лучшую повесть Достоевского в проникновенную антиутопическую мелодраму с Джесси Айзенбергом в двух экземплярах и прочими чудесами. 

Про клерка Саймона Джеймса (Джесси Айзенберг) с первого взгляда на неухоженную шею и костюм тремя размерами больше нужного, понятно, что он тварь дрожащая и прав не имеющая. Сумрачными днями (светло в мире фильма вообще не бывает; солнце где-то глубоко и навсегда спряталось, перебои с электричеством) он, как офисному планктону и положено, занимается неким в равной степени тупым и замысловатым трудом; постичь его авторы «Двойника» не пытаются и нам не советуют. Единственный осмысленный маневр на весь день — сунуться в конурку к красавице Ханне (Миа Васиковска), заведующей копировальным аппаратом. У тихони Саймона есть много что сказать девушке, но ничего, кроме «Одну копию, пожалуйста» он из себя выдавить не в состоянии. Вечерами герой рассматривает через подзорную трубу окна квартиры напротив (там, само собой, живет Ханна) или навещает свою матушку в психиатрической клинике. Размеренный быт обрушивается, когда в офисе появляется новый сотрудник Джеймс Саймон — абсолютный его двойник, но развязный, бойкий, беспринципный и нацеленный на стремительную карьеру.

 

Картина основана на одноименной повести Достоевского но, едва раскланявшись, широким галопом ускакивает от нее максимально далеко. В разных уголках компактной вселенной фильма зритель натыкается то на антиутопию в манере гиллиамовской «Бразилии», то на призраков из миров Кафки (они урчат, пришептывают и стонут особенно внятно), то на любовно прописанный житейский ад ранних шедевров Жана-Пьера Жене. Было бы совсем ох, кабы не развешанные там и сям сюжетные елочные игрушки, трогательные «хэнд мейд»-безделицы, благодаря которым уже дебютную «Субмарину» Ричарда Айоади сравнивали с фильмами Уэса Андерсона.

 

Пожилой певец с набриолиненной гривой (эпизодических дедушек и бабушек в кадре много, и режиссер вдохновенно любуется ими, будто котятами) пафосно распевает поп-стандарты 1960-х, а по крохотному телику на пару минут показывают фантастический сериал, который очень хотелось бы увидеть в натуре. В общем, Достоевский угодил в руки к хипстерам, но переживать за Федора Михайловича не стоит. Сам он повесть не любил, и есть за что — при всех психоделических достоинствах, вещь слишком туманна, многословна, держится на одной идее и почти лишена сюжета; не зная, как увязать историю в узелок, классик пакует героя в смирительную рубашку. У Айоади в финале, кстати, возникает, схожая проблема, но он к услугам психиатрии не обращается, сочиняя концовку ожидаемую, но элегантную.


Податливо-рыхлый оригинальный текст (в фильме, к слову, диалоги исключительно точны и искрометны) хорош тем, что позволяет лепить из себя все, что угодно. Не только — что предсказуемо — триллер, иногда страшный, однако чаще все-таки смешной, но и любовную историю (на которую в книге есть лишь размытый до прозрачности намек). Эта love story, как и «Субмарина», по-юношески нерешительная, дикая сердцем, нежная, жестокая, радикально-интимная. В «Субмарине» барышня, в знак большого чувства и к восторгу возлюбленного, поджигала ему волосы на ногах. Ханна в «Двойнике», грезя о девичьем, рассеянно режет себе подушечки пальцев и рисует ими каляки, которые рвет на кусочки и красиво спускает в мусоропровод. Задача героя — вовремя оказавшись у подзорной трубы, не упустить момент, метнуться к мусорному контейнеру дома напротив, собрать клочки и воссоздать картинку. Картинку мятую, беспредметную, как будто не обязательную, но писанную с подлинной страстью и настоящей, а не клюквенной, кровью.