Навеянный программным эротическим романом Захера-Мазоха кинематографический этюд в блестящем исполнении двух хороших актеров и одного великого режиссера.

«Венера в мехах», новая пьеса парижского драматурга Томы Новачека, оказалась настолько сокровенной и пропущенной автором через самое себя, что он решает лично заняться постановкой. И немедленно сталкивается с проблемой. Среди десятков кандидаток не находится той единственной, что в полной мере соответствовала бы образу главной героини, нежной и жестокой госпожи Ванды, которая, сведя знакомство с интеллигентным слабохарактерным мужчиной Северином, постепенно делает его своим рабом. Ближе к ночи в театр, где Тома проводил прослушивание, заявляется нежданная гостья. Обильно накрашенная, одетая во что-то совсем уж необязательное и вымокшая под дождем незнакомка ведет себя как хабалка и с рыночным напором уламывает драматурга прочесть на пару хотя бы несколько страничек. Вскоре выяснится, что ее, как и героиню, зовут Ванда, с текстом пьесы (и романа) она знакома подозрительно хорошо, и на этом сюрпризы не закончатся.

Как особо просветленные даосские мудрецы на склоне лет решают, что красноречивее всего молчание, а стихотворцы от многословных поэтических глыб переходят к хокку, так и 80-летний Роман Полански в последние годы стремится к опрятной бедности минимализма. Последним его крупным, с обилием локаций и действующих лиц, проектом был отличный триллер 2010-го года «Призрак». За ним последовала «Резня», разыгранная четырьмя актерами экранизация разговорной пьесы, и вот «Венера в мехах», где пространство скукожено до сцены заштатного театрика, а состав исполнителей — до дуэта Эммануэль Сенье и Маттье Амальрика. И это — все, что нужно, более, чем достаточно.

Науськать на поход в кино широкие зрительские массы слоганом вроде «Серее, чем «50 оттенков серого» было бы, конечно, жульничеством, но не большим, чем, скажем, клепать маячок «Новый фильм Люка Бессона» на афишу всякой картины, к которой мастер приложил тот или иной продюсерский мизинец. «Венера в мехах» — главный роман-манифест идеолога мазохизма Захера, соответственно, Мазоха, по мотивам которого Дэвид Айвс поставил успешный бродвейский спектакль. Теперь появилось кино, и кому, как не Полански, неугомонному исследователю границ чувственности что в кино, что в жизни (это, как известно, вышло ему уголовно-процессуальным боком) было за него взяться. Правда, на разгул эротизма энтузиастам рассчитывать не приходится, фильм большей частью разговорный: все о мехах да розгах, порочных мыслях и жажде быть за эти мысли наказанным, феминизме и доминировании. Речь заводит персонажей достаточно далеко, театр сливается с жизнью, и вот уже Ванда — не полубродяжка, а надменная госпожа, что гоняет Тому-Сиверина как сидорову козу, защелкивает ошейник, красит ему губы, велит влезть в лаковые «красные» лодочки и приковывает к безупречно фаллическому столбу.

Наблюдать за процессом (по ходу дела героиня раздевается, постепенно и продуманно, как хорошо темперированная стриптизерша) увлекательно. Сам себя загнавший в аскетичные рамки, Полански демонстрирует прекрасную форму и творческую свободу: меняет аккорд за секунду до того, как зритель попробует заскучать, читает мораль, провоцирует, вызывает огонь на себя и упреждает атаки злопыхателей. «Полански снял кино про собственную порочную натуру?» — ну, разумеется, ведь в главной роли его жена, а Амальрик, при минимуме грима, похож на режиссера в молодости как две капли воды. Будь фильм леденяще серьезен, он и впрямь выглядел бы готовым диагнозом, но какое там. То и дело прыская в ладошку по ходу дела, в финале Полански смеется во весь голос — заразительным счастливым смехом вечно молодого бурсака-философа, которого мир (какие там законники) ловит-ловит, но поймать не может.