Драма Терренса Малика, медитативная, как будто лишенная структуры, освистанная критиками в Венеции – и при этом, возможно, одна из лучших картин о любви в истории кино.

«К чуду» чем-то похоже на ток-шоу типа «Кто хочет стать миллионером», где вопросы к игрокам поначалу просты, раунд за раундом становятся все сложнее, а в финале подразумевают множество вероятных ответов, каждый из которых выглядит, в общем, верным; страшный сон Анатолия Вассермана. Где лучше всего влюбляться? Естественно, во Франции: мосты Парижа, поля Нормандии, аббатство Мон Сен-Мишель (французы запросто называют его «Чудо»). А в кого? Само собой, в отставную русскую балерину Марину (), красавицу с прошлым (есть дочь-подросток). В кого, в свою очередь, может влюбиться в Париже отставная русская балерина? Не в богемную же немочь, нет — в немногословного и брутального американского эколога (). Ну и, наконец, где подыскать лучшее место, чтобы сперва попробовать любовь наладить, потом сбежать от нее, вернуться и, наконец, ее убить? Конечно, в техасской глубинке, краю ранчо, широкополых шляп и пыли прерий, в какой не попляшешь в стоптанных розовых балетках. Дальше начинаются вопросы позатейливей.

Снятое двумя годами раньше «Древо жизни» критики приняли на ура в Каннах, а «К чуду» освистали в Венеции, сочтя фильм попыткой режиссера дважды войти в одну и ту же реку и упрекая автора ровно за то, за что двумя годами ранее хвалили. В «Древе» режиссер проецировал будничную семейную трагедию на историю зарождения Земли в целом (с трогательными компьютерными динозавриками). «К чуду» — картина куда более камерная, пускай страсти человеческие и здесь проседают под величием божьего замысла; банальный роман между мужчиной и женщиной проигрывает по очкам отношениям маячащего на втором плане священника () с Христом — вот где стабильность и полное взаимное доверие. Путь священника прям, а мир ясен. «Христос надо мной» — величественный закат (Малика упрекают, что он всегда, будто на постоянно включенном «инстраграмовском» редакторе, снимает против солнца, но ведь и правда красиво). «Христос подо мной» — в окрестностях Мон Сен-Мишель герои ходят по воде, будто по тверди. «Христос справа» — проносится величаво конский табун. «Христос слева» — под голубыми небесами великолепными холмами Техаса прерия лежит. Как бы вас не мутило от формулировки «религиозный пафос», но здесь с ним не поспоришь. Впрочем, он не настолько бронебойный, чтобы кто-нибудь продвинутый в РПЦ решил заказать Малику духоподъемную агитку.

Если священнику в качестве собеседников достаточно нравственного закона внутри него и неба над головой, то менее крепкой духом героине за ответами на вопросы «Что за любовь, что любит нас? Куда она нас ведет?» (задаваемыми, правда, в порядке внутреннего монолога) приходится обращаться к персонажу Аффлека. Занятие, надо сказать, не из благодарных, сродни попытке оживленно дискутировать с истуканами острова Пасха. Герой невозмутим, больше помалкивает, шагнул в кадр будто сей момент из геологической экспедиции и до сих пор как бы в ней. О том, что он за человек, мы узнаем от третьих лиц: «Ты потрясающий любовник!» — говорит ему одна женщина. «Я мечтала о таком как ты» — вторит другая (появляющаяся в кадре минут на 10 ). Не исключено, что изначально роль Аффлека была поживее и пообъемнее — но Малик славится обыкновением в пользу пейзажей вырезать из фильма звездные выходы чуть ли не целиком (Аффлеку еще грех жаловаться; в окончательной версии картины мы потеряли таким образом ,  и , от которых на экране не осталось и следа). При этом Малик с несвойственной ему купеческой щедростью дарит лучшую роль Куриленко, которая много смеется, плачет, целуется, дерется, прыгает, танцует и поет на русском колыбельную.

Не мудрено, что при таком ассортменте эмоций актрисе иногда удается переиграть природные красоты, потому что картина все-таки о любви сугубо человеческой и земной. Подчеркнуто невнятный «К чуду» (если в фильме и была какая структура, то Малик решительно избавился от нее, орудуя ножницами на монтажном столе) рассказывает о любви убедительнее, чем тысячи просчитанных до экранной секунды ромкомов. На рискованно созвучном предмету языке — сбивчиво, нелепо, смешно, безрассудно, волшебно, перескакивая с пятое на десятое, многое не договаривая, сосредотачиваясь на как будто незначительных мелочах и лишь намекая на главное, с которым и так все понятно. Таких точных любовных признаний в искусстве раз-два и обчелся, и одно из них — баллада , которая идеально подошла бы к фильму: «Клянусь, что это любовь была, / Посмотри, — ведь это её дела. / Но знаешь, хоть Бога к себе призови, / Разве можно понять что-нибудь в любви?». Но Малик (как и ), понятно, в курсе, что на пейзажи и солнце в контрапункте лучше всего ложится проверенная классическая музыка.