Обстоятельная экскурсия в парижский бордель конца XIX века — в равной степени убедительная и невыносимая.

Париж, бордель, финиш XIX века, который казался живущим в нем современникам беспокойным — и никто, понятно, не мог предугадать, что новое столетие будет куда жестче и круче. Газетный мир взрывает судебный процесс Дрейфуса. Англичанин Герберт Уэллс издает модный роман «Война миров» о будущем ужасном и далеком. Запускают первые ветки этого вашего кошмарного метро. Обитательницам публичного дома, впрочем, до мирской суеты нет большого дела. Много будешь знать, только расстроишься: так, одна из героинь плачет, прочитав в новомодном научном труде, что проституток отличает маленький размер головы, потому что у них крохотный мозг. Сумрачно, надушено и душновато. Владелица заведения (чьи дети живут здесь же) проституткам как мать родная — вытягивающая, правда из них последние копейки и жизненные соки. Клиенты (сыгранные цветом режиссуры локального французского артхауса) — как правило, одни и те же. Они практически друзья, хоть и с причудами. Большей частью простительными: побудь, зайя, механической куклой, а ты — гейшей, и поговори со мной по-японски. На улицу девушки практически не выходят, разве только искупаться в идиллическом пруду.

Всякий день мало чем отличим от предыдущего и статичен как живопись. Фильм и красив как живопись. Для сколько-нибудь сведущего в искусстве зрителя «Дом терпимости» может оказаться чем-то вроде похода в странный музей, укомплектованный не картинами конкретных Ренуара и Климта, но вольными аллюзиями на них — и он будет тем счастливчиком, которому найдется чем себя здесь занять. Тем более что, в виду нулевой динамики, масштабное многофигурное полотно прямо-таки настаивает на внимательном рассматривании. Вот зевнула ручная пантера, которую один из клиентов повсюду водит с собой. Вот луч скользнул по пущенному по кругу золотому ночному горшку с шампанским. Перед нами искусство не цветения, но увядания, а то и гниения (и даже поп-гимны 1960-х, попав в саундтрек картины, теряют всю свою жизнерадостность). Заведение накануне закрытия (хозяин поднял цену за аренду). Хрустальные бокалы потихоньку заменяются бюджетными стеклянными. Одна из многочисленных (и не самых внятных) сюжетных линий отведена постепенно умирающей от сифилиса цветущей шатенке, другая — проститутке по кличке Еврейка. Она увидела во сне, как постоянный гость дарит ей бриллиант в порядке предложения руки и сердца — во время следующего визита тот разрежет ей рот (а в финале окажется в одном алькове с пантерой, науськанной на него товарками жертвы). Еще один мини-сюжет: потасканная красавица, возлагающая надежды на то, что ее заберет из борделя давний клиент-живописец — надежды напрасны.
 
Тематически картину можно сравнить с «Салоном Китти», не самым веселым фильмом жизнелюбивого эротомана , где действие тоже происходит в публичном доме и все в порядке с атмосферой обстоятельно выписанного распада. Но автор «Калигулы» и певец плоти делает все, чтобы развлечь себя и почтенную публику. Тогда как режиссер «Дома терпимости» (в котором плоти много, но она волнует не больше, чем тот же золотой горшок) создает в кадре атмосферу в равной степени убедительную и унылую. Эффект присутствия обеспечивается настолько качественно, что зритель волен с полным правом сказать: ну, побывал я прославленном классиками парижском борделе конца XIX века: скукотища смертная.